Однажды ты пожалеешь

Мочу волосы, уничтожаю свой макияж, подожженная лишь одним единственным вопросом — почему?

Почему ОНА терпит все это?!

Почему? Почему? Почему?!

Почему позволяет?!

Я снова ее ненавижу, а в следующую минуту от этой ненависти слабею. Она жрет меня изнутри, делая слабой, потому что я не хочу ненавидеть!

Я не хочу этого дня, этого праздника.

Я не хотела его, потом хотела. Я его за хотела, просто мозги набекрень съехали. Теперь мне предстоящий вечер кажется износилованием!

Я хочу перестать слышать заполнившие дом запахи.

Матери.

Я не могу просто растоптать ее день. Я становлюсь на это неспособна. Становлюсь, именно сейчас. И меня душит эта необходимость снова делать то, что всю жизнь делала — изображать, будто ничего не происходит.

И хоть я колочусь, не способная связать двух внятных слов, не способная смотреть кому-нибудь в глаза, я сушу волосы, привожу себя в порядок, будто вода могла смыть с моей щеки отпечаток отцовской ладони.

Стол идеально сервирован, мать часть этой обстановки — у нее отличный вкус на посуду, на салфетки, на чайные сервизы, на одежду. Она идеальное продолжение обстановки, и ее не смущает моя молчаливость. Не смущает то, какие деревянные у меня руки, когда она вкладывает в них поднос с канапе, прося:

— Отнеси на стол. Поставь между подсвечниками…

Она суетится, заглядывает в духовку.

На ней черное платье до колен с белым воротничком, волосы собраны в пучок.

Она на разу в жизни не интересовалась тем, какое у меня настроение. Все ее мысли всегда кружат вокруг отца, словно она разбирает их отношения на молекулы и думает, думает, думает.

Впервые в жизни я хочу спросить — о чем?!

— Диана! Не путайся под ногами! — шикает она, немного раздраженная.

Я срываюсь с места, к которому приросла, и иду в столовую.

Уже почти шесть. Уже. Шесть. Но отца дома нет.

Я буду счастлива, если он нарушит обещание. Если не придет. Сочинит свою ложь, и я увижу пустой стул за столом, где еще два часа назад так хотела отца видеть.

Когда в ворота звонят, я выставляю на стол ледяную бутылку шампанского.

Во дворе белая машина — это не Осадчий. Он пять минут назад выехал из своей квартиры, сбросил об этом сообщение.

Это Лёва и его родители.

Брат моей матери, Дмитрий Курбатов, — адвокат, у него своя практика. В нашей семье его принято называть Димой. Так его называют все, и я в том числе.

Мой кузен пойдет по его стопам.