Малый уголок

Доктор Сондерс смотрел на него холодными проницательными глазами. Он с интересом обнаружил в его сбивчивой речи чувство, которое юноша тщетно пытался облечь в слова. Критики делят писателей на тех, кому есть что сказать, но они не знают как, и тех, кому нечего сказать, хотя они и знают, как это делать. Это в равной мере справедливо по отношению ко всем людям, во всяком случае, к англосаксам, которым подобрать слова всегда очень трудно. Когда человек бегло выражает свою мысль, это часто объясняется тем, что он слишком много раз произносил одно и то же, и оно потеряло уже всякий смысл, и наиболее значима его речь тогда, когда он с трудом формирует ее из мыслей, не имеющих еще четких очертаний.

Фред взглянул на доктора исподлобья и сразу стал похож на напроказившего мальчишку.

— Знаете, он даст мне почитать «Отелло». Я и сам не пойму почему, но я сказал, что не прочь был бы прочесть его. Вы, наверное, читали «Отелло»?

— Тридцать лет назад.

— Конечно, я, может, и ошибаюсь, но когда Эрик отвали- вал его целыми ломтями, это забирало за живое.

Я не пойму, в чем тут штука, но когда ты рядом с таким парнем, как Эрик, все кажется иным. Он чокнутый, я не спорю, но я бы хотел, чтобы таких, какой, было побольше.

— Он тебе очень понравился, да?

— А кому бы не понравился? — ответил Фред, которого вдруг обуяла застенчивость. — Надо быть полным идиотом, чтобы не видеть, что такой человек, как он, никогда не подведет. Я бы доверил ему последний пенни. Он просто не может сделать подлость. И знаете, какая смешная вещь: хоть он — такая громадина и силен как бык, он вызывает желание защитить его.

Я понимаю, это звучит глупо, но я не могу отделаться от мысли, что его просто нельзя оставлять одного; кто–то должен присматривать за ним, чтобы он не попал в беду.

Доктор со свойственным ему циническим беспристрастием перевел в уме неловкие фразы молодого австралийца на общепонятный язык. Его удивило и тронуло чувство, которое так робко и неловко искало себе выражения. За банальными словами Фреда скрывалось глубокое потрясение, которое он испытал, столкнувшись вплотную с совершенно новым для него и необычайным явлением.

Сквозь нелепую внешность огромного, нескладного датчанина, освещая его абсолютную искренность, облекая в плоть его идеализм и придавая очарование его чрезмерной восторженности, сияла и грела всеобъемлющим теплом чистая Доброта. Молодость Фреда Блейка каким–то таинственным образом помогла ему это увидеть, и он был поражен, озадачен и восхищен.