Малец

— Тогда готовься, месяц сроку тебе, — распорядился Зосима, — съездишь, покажешь те места Федору, пусть посмотрит, та ли это глина да песок, который ему надобны.

— Отче, так зачем на это Федор нужен, — тут же возразил я, — вдруг зря его от дел оторвем, сам я сюда все привезу, пусть здесь смотрит.

Старец сразу разгадал мои намеренья, ну а я и не думал скрывать:

— Боишься, что место прознаем, да без тебя обойдемся? — Усмехнулся он. — Сам хочешь возчиков сорганизовать?

— Хочу, отче, — подтвердил я, — и поташ, из золы тоже хочу добывать.

— От же ж? — Зосима с интересом посмотрел на меня. — Откуда тебе известно, что для стекла поташ нужен?"

"— Слышал, как-то, что поташ не только для пороха нужен, но и в стекольном деле необходим. А выделывать его, сегодня мало кто рискует, указ, стараются обойтись щелоком.

— А не сильно ли ты много пытаешься взять под себя, отрок? — Прищурился Зосима. — Хватит ли у тебя сил на это?

Это он мне? Ты святой человек свои силы рассчитай правильно: Федор-то сегодня есть, а завтра о нем молва пойдет, да могут вспомнить кто он такой.

— Если сил не хватит, убытка никакого, кроме как моему слову, тогда и других кликнуть можно.

— Попробуй, об оплате потом договорим, — подвел итог старец, — когда Федор посмотрит, чего привезешь. А он настоятельно просил чтобы с тобой по местам проехать.

Ну, что же, не было ни гроша, да вдруг алтын. Если Залепину придутся по душе мои образцы, можно будет организовать сразу три артели, а прикрытие монастырских дорогого стоит. Дохода, конечно, будет не густо, потому как братия все до последней копейки учтет, и лишней не даст, но какова перспектива… Естественно никаких перевозчиков нанимать в будущем я не собирался, доставляться все будет только рекой, один рейс дощаника закроет сразу три десятка возов, конкуренция будет отсутствовать как класс.

А Залепина понять можно, конечно ему за два месяца опостылело торчать в монастыре, хочется прогуляться на воле, просторы почувствовать, а то ведь сколько еще поклоны бить, грехи замаливать?

— Думай, чего говоришь, бестолочь, — нахмурился Зосима, — грех молитвой не искупишь.