Камея из Ватикана

Она оставила себе камею из Ватикана и… еще один дядин подарок. Вернулась сюда, купила этот дом, что-то отложила «на прожиток», – он улыбнулся. – Так она выражалась! Она говорила, что не желает быть никому в тягость, у нее есть собственные средства.

– Какая мудрая женщина, – пробормотала Тонечка, – прямо как моя мама.

Федор посмотрел на нее.

– Вам чаю или кофе?

– Все равно.

– Так не бывает.

– Тогда чаю.

– Ну? – поторопила Саша. – Зачем ваша тетя вернулась в Россию, когда умер дядя? И почему вообще они жили в Италии?

– Сначала в Голландии, довольно долго.

– Да мы знаем, кто такая Антонова, – перебила Саша. Теперь она смотрела на Федора во все глаза, слушала каждое слово.

– Именно из Голландии у нее привычка никогда не задергивать шторы. Там так принято.

– А в тот вечер они были задернуты! – вставила Тонечка.

Она тоже слушала – с восторгом. Глаза у нее горели. Сценарист в голове исписал уже половину свитка, перо так и скрипело, брызгали чернила!..

– Потом дядя стал советником посольства Италии, – продолжал Федор Петрович как ни в чем не бывало. – И они переехали в Рим. Дядя работал в группе Громыко, был такой министр иностранных дел, очень прогрессивный мужик. Он все время хотел наладить отношения с Ватиканом, Брежнева уговаривал. Брежнев – это…

– Мы знаем, кто такой Брежнев! – опять перебила Саша.

– Посольская резиденция была на Виа делла Кончилиационе, а моя школа совсем рядом. Я ходил через парк Адриана, мимо Замка Святого Ангела.

Вся компания смотрела на него затаив дыхание. Даже маленькая собака на коленях у Родиона не отводила от рассказчика блестящих янтарных глаз.

– Дядя и тетя забрали меня к себе, когда… Ну, то есть я и так почти все время проводил у них, но…

Он вдруг покраснел – тяжело, до лба, до светлых волос. Кажется, кожа под волосами покраснела тоже.

"– Да что случилось-то? – спросила Тонечка, стараясь ему помочь. – Вы стали малолетним преступником?..

Он посмотрел на свою тетю, которая, кажется, присутствовала при их беседе. Портреты были по-прежнему разложены на столе.

– Я стал бомжем, – сказал Федор Петрович решительно. – Бомжевал по полной программе, наверное, с год.