Империй. Люструм. Диктатор

— А эти легионеры верны нам?

— Так заверили меня их начальники.

— Тогда приведи их сюда как можно скорее.

Легионы находились всего в одном дне пути от Рима. Едва они приблизились к городу, как люди Октавиана ускользнули в предместья."

"Когда передовой отряд добрался до складов с солью, Корнут приказал колонне пройти через Тройные ворота и пересечь Бычий форум на виду у толпы, чтобы поднять дух горожан. Потом легионы встали на Яникуле. С этих важнейших высот они наблюдали за западными подступами к Риму и могли быстро развернуться, чтобы преградить путь любому вторгшемуся войску.

Корнут спросил Цицерона, не может ли он пойти и произнести воодушевляющую речь. Тот согласился, и его переправили к городским воротам на носилках, в сопровождении пятидесяти пеших легионеров. Я ехал за ним верхом на муле.

Стоял жаркий, удушливый день без единого дуновения ветерка. Мы перешли через Тибр по Свайному мосту и потащились по высохшей земляной дороге через кварталы лачуг, которыми на моей памяти всегда была полна Ватиканская равнина.

На плоской вершине холма Корнут разместил четыре когорты — почти две тысячи человек. Они стояли рядами на жаре. Шлемы их слепили, как солнце, и мне пришлось заслонить глаза. Когда Цицерон вышел из носилок, наступила полная тишина. Претор провел его к низкой трибуне, стоявшей рядом с алтарем. Принесли в жертву овцу. Из нее вытащили внутренности, и гаруспики, исследовав их, объявили предсказание:

— В конечной победе нет сомнений.

Над нашими головами кружили вороны. Жрец прочел молитву, а потом Цицерон заговорил.

Не припоминаю, что именно он сказал тогда. Звучали обычные слова: свобода, предки, сердца и алтари, законы и храмы, — однако я в кои-то веки слушал его, но не внимал ему. Я глядел на лица легионеров — обожженные солнцем, худощавые, бесстрастные. Некоторые солдаты жевали мастику, и я попробовал посмотреть на происходящее их глазами.