Империй. Люструм. Диктатор

Его слова были встречены горячими рукоплесканиями и полностью определили ход дальнейших прений — настолько, что позднее Исаврик, говоря ледяным голосом и бросая на Цицерона убийственные взгляды, отозвал свое предложение и больше его не вносил.

Я спросил Цицерона, не собирается ли тот написать Октавиану, чтобы объяснить свой взгляд на вещи, но он покачал головой:

— Мои доводы изложены в произнесенной мной речи, и она очень скоро попадет в его руки — мои враги позаботятся об этом."

"В последующие дни Цицерон был занят как никогда — написал Бруту и Кассию, чтобы побудить их прийти на помощь гибнущей республике («Государство находится в величайшей опасности; это произошло вследствие преступления и безумия Марка Лепида»[164]), присматривал за сборщиками податей, когда те начали выжимать больше денег из граждан, обходил кузницы, уговаривая их владельцев делать больше оружия, осматривал вместе с Корнутом недавно набранный легион, предназначавшийся для защиты Рима.

— Я думал, мы наконец избавились от этой мегеры, — пожаловался он за обедом, — и вот пожалуйста — она здесь, все еще в Риме, и рисуется напоказ, хотя ее мужа объявили врагом общества. Стоит ли удивляться, что мы в таком отчаянном положении? Как такое возможно, если все ее имущество вроде бы отобрано в казну?

Наступила пауза, а потом Аттик тихо сказал:

— Я одолжил ей кое-какие деньги.

— Ты?! — Цицерон перегнулся через стол и вгляделся в него, точно в какого-то загадочного незнакомца. — Почему, во имя неба, ты так поступил?

— Мне стало ее жалко.

— Нет, не стало! Ты захотел, чтобы Антоний был тебе обязан. Это — мера предосторожности. Ты думаешь, что мы проиграем.

Аттик этого не отрицал, и Цицерон ушел из-за стола.

В конце того несчастного месяца «июля» в сенат поступили сообщения о том, что войско Октавиана свернуло свой лагерь в Ближней Галлии, перешло через Рубикон и идет на Рим.