Империй. Люструм. Диктатор

Добравшись до гавани Анконы, я обнаружил, что меня ожидает послание от Цицерона: он писал, что первые солдаты Пизона только что прибыли в Фессалонику и поэтому он из предосторожности немедленно отбывает в Диррахий: до этого города в провинции Иллирик Пизон дотянуться не мог. Цицерон надеялся встретиться со мной там, и дальше, в зависимости от ответа Цезаря и от происходящего в Риме, мы решим, куда нам отправиться после. «Похоже, мы, как Каллисто, обречены на вечные скитания»[86], — приписал хозяин в конце письма.

Мне пришлось десять дней прождать благоприятного ветра, и я добрался до Диррахия только к сатурналиям. Отцы города предоставили в распоряжение Цицерона хорошо укрепленный дом на холме с видом на море, где я и нашел его, глядевшего на Адриатику. Я приблизился к Цицерону, тот повернулся ко мне, и я вздрогнул — я забыл, как сильно состарило его изгнание! Наверное, я не смог скрыть тревоги, потому что, увидев выражение моего лица, он помрачнел и с горечью спросил:

— Что же, насколько я понимаю, он ответил «нет»?

— Наоборот.

Я показал Цицерону оригинал письма с пометкой Цезаря на полях. Он взял его в руки и долго рассматривал.

— «Одобряю. Цезарь». Нет, ты посмотри только! «Одобряю. Цезарь». Он делает то, чего не хочет делать, и дуется из-за этого, как ребенок.

С этими словами Цицерон уселся на скамью под зонтичной сосной и заставил меня подробно рассказать о моем посещении Цезаря. Потом он прочитал выдержки из «Записок» и сказал:

— Он пишет очень хорошо, избрав неотделанный стиль.

Нам оставалось только ждать. Всякий раз, думая о тогдашнем Цицероне, я представляю одну и ту же картину: он стоит на террасе, облокотившись на перила, с письмом, содержащим последние новости из Рима, и мрачно глядит на горизонт, как будто усилием воли может перенестись в Италию и принять участие в происходящем.

Сперва мы узнали от Аттика о приведении к присяге новых трибунов, из которых восемь были сторонниками Цицерона и только двое — его явными врагами. Однако этих двоих было достаточно, чтобы наложить вето на любой закон, отменяющий его изгнание.