Ген Рафаила

«Скорая» тоже была из своих – полуродственников, полудрузей. Поставили диагноз: кровоизлияние в мозг и инфаркт. Нож вытащили, выбросили в реку.

Участковый прижал вдову к груди и погладил по волосам:

– Поживи хоть теперь нормально. Забудь обо всем.

На похоронах Пелагейка не дрогнула ни одной мышцей лица.

– Сделай хоть вид, что скорбишь, – зашептали ей в ухо приехавшие из Сибири родственники.

– Не буду, – отрезала Палашка.

Ночью Алтан вошел в ее дверь и встал перед кроватью.

– Мертвый? – спросила она, покрываясь липким потом.

– Мертвый, – подтвердил он.

– Не ревнуешь больше? – уточнила Пелагейка.

– Убийц не ревнуют, – ответил муж.

– Кто убийца-то? – Она вжалась в пружины кровати.

– Ты.

И тут вдруг Палашка осознала, что реально убила человека.

– Да ты ж мучил меня, жить не давал, все равно бы умер, припадочный, – начала оправдываться она.

– Убила. Ты. Мужа своего. Бог не простит тебя. И партия не простит.

На следующий день Пелагейка вела уроки дрожащим голосом и каждые десять минут выбегала в туалет.

– Ты убила.

Повели Палашку к бабке-ворожейке. Та говорит: пойдем вместе на кладбище, как будут чьи-нибудь похороны, и ты бросишь свой заплаканный платок в свежую могилу.

Так и сделали. Только ворожейка внезапно за шиворот Палашке еще и землю со снегом из нового захоронения бросила. Пелагейка завизжала, пошла вся мурашками от холода, но как только согрелась, вдруг почувствовала, что страх отпустил ее.

Легла ночью на кровать и давай ждать бывшего. Он пришел.

– Убийца ты, – говорит.

А она ему как врежет кулаком между глаз. Бестелесный Оболенский распался надвое, Пелагея же со всей дури упала на стол с его, Алтановой, бронзовой пепельницей.

Рану зашили, подружки поохали-поахали: надо же, мертвый, а сумел за себя отомстить! Но после этого свидания с экс-супругом не возобновлялись. Вдова воспряла духом и полюбила жизнь так, как никогда раньше ей и не снилось. Сестры-братья выросли, дочка-умница стала самостоятельной, муж на небесах, в дела мирские нос не сует. Живи и наслаждайся.