Физрук

Так ничего и не надумав, утром я отвез свою любовницу обратно, а потом покатил в школу. По плану, у меня на этой неделе значились для посещения Григорьев и Доронин. Андрейку Григорьева я предупредил, что заеду. Конечно, надо было это сделать еще вчера. Все-таки не слишком хорошо сваливаться на людей, как снег на голову, я не милиция с обыском и не ревизия с проверкой. Школьник, конечно, струхнул. У него с учебой не ладилось. Чтобы подбодрить его, я сказал, что поедем вместе на «Волге». И после занятий, я его действительно посадил на заднее сиденье и мы поехали.

Перед тем, как заехать во двор старого трехэтажного дома, в котором жили Григорьевы, я выпустил ученика. Пусть скажет своим, что сейчас придет классный руководитель. Андрейка невесело кивнул. Я не стал его разубеждать в том, что собираюсь поговорить с его родителями об учебе и поведении. Пусть подумает, может, за ум возьмется? Выждав примерно минут пятнадцать, я тоже вылез из салона и пощел в дом. Скорее его следовало назвать бараком и отправить под нож бульдозера.

В подъезде воняло старыми тряпками и крысиным хвостом. Деревянная лестница, по которой я поднимался на второй этаж, скрипела и шаталась так, будто я шагал по палубе старого парусника в шторм. Поневоле начало закрадываться опасение, что она может рухнуть в любой момент. К тому же в подъезде было темно, как у Абамы в одном месте… Хорошо хоть, что ожидающие меня Григорьевы приоткрыли дверь, чтобы я увидел, куда мне направиться.

— Здрасте! — буркнул он.

— Добрый вечер! — откликнулся я. — Меня зовут Александр Сергеевич. А вы кто?

— Ну дык Григорьев я, — уныло проговорил. — Вася… Василий Степаныч…

— Пришел посмотреть, Василий Степанович, в каких условиях живет Андрейка.

— Ну дык… Проходите… — вздохнул тот. — Какие там условия… Вдвоем мы… Мамка Андрюхина померла, когда ему три годика стукнуло…

Он пропустил меня в комнату. Здесь было светло и относительно чисто. Работал телевизор. На черно-белом экране какие-то пожилые дядьки с умным видом что-то обсуждали. Хозяин пригласил меня сесть на диван. Я опустился на потертую обвивку, выпирающую буграми. Жалобно заскрипели под мною пружины.