Ты всё ещё моя (СИ)

Потому что, едва дверь распахивается, Тёмыч рубит Лизкиного отца в торец. Тот бесполезным мешком валится, на хрен, назад.

«Мужчины так себя не ведут…», – несется у меня в голове Чарина вековая душанина.

Выпускаю матом шок и, рывком пересекая расстояние, сковываю кольцом его плечи.

– Тихо, брат, тихо… Жалеть будешь.

– Ладно… – выдыхает крайне тяжело. – Нормально все… Нормально, Кир. Отпускай.

– Точно?

– Точно.

Пока обсуждаем, старик поднимается.

Отпускаю Тёмыча, буквально на два шага в сторону ухожу, как в прихожую вплывает мать Лизки, и Чару кроет с такой силой, что поймать его не успеваю.

Прет на чертову гусыню и, выбивая у нее шальной визг, вцепляется ей в шею.

– Твою мать… – охреневаю по-новой я. – Чара… Чара, брат… – дергаю его за куртку на себя.

Только вот Тёмычу похрен.

– Я все знаю, ебаная ты мразина, – выдает вопящей бабе в рожу. Кажется, даже если он ее не удушит, идиотка от натуги лопнет. – Дрянь ты бездонная! Ладно я, ладно он… Ты, сука, что со своим ребенком сотворила?! А?!

– Воу-воу, Тёмыч, тормози… – прикладываю все силы, чтобы отцепить его от старухи Богдановой.

Хотя, по чесноку, мне вдруг самому ее прихлопнуть хочется. Потому как, судя по всему, реально есть за что. Чару не на пустом месте порвало. Тем более с таким, мать вашу, размахом… Подобной жести даже за мной не числится. – Тормози, блядь, сказал!

Недюжинным рывком его от этой бабы отдираю.

– Падаль конченая… – продолжает рубить Чара, пока руки ему за спину заламываю. Плюет гусыне под ноги. – Не дай Бог увижу рядом с Лизой, убью на хуй! Никто тебе не поможет! На всю, сука, жизнь запомни, если хочешь ее дожить!

Я только пот, блядь, с ошалелым видом со лба смахиваю да Чарушина держу.

Шатало и меня, конечно. Еще как шатало! Но то, что сейчас Тёмыч выдает, такой адской болью все вокруг кроет, что кажется, эта долбаная параллельная реальность льдом покрывается. Рвет его на куски настолько остро, что меня самого распиливает.

– Ты меня поняла? – рявкает Чарушин, дергаясь с такой силой, едва меня не опрокидывает.

– Отвечай!

– Да…

– Не слышу!

– Да!

Наконец, папаша-сутенер отстреливает дупля – что по чем, и бросается к бьющейся в истерике бобрихе. Сметает ее с залитых бешенством глаз Чары. Волочит глубже в дом.

– Все, брат… Она поняла… Уходим, брат, уходим… – тащу его на выход.

С колоссальным трудом это дается. На улицу буквально вываливаемся. А там уже, хвала Богу, когда холодный воздух захватываем, Чара обмякает. Так и припадаем задницами к земле.