Сумасшедший декабрь

Ей хотелось кусочек свободы, самореализации, свежего воздуха, чего-то личного. Я помню, как она просила тебя, уговаривала, даже плакала. Но нет, ты считал это все блажью, давил на нее и осаживал, потому что она посмела не играть по твоим правилам. А ей всего лишь нужно было кусочек чего-то личного. Но она настолько любила тебя или боялась (все больше склоняюсь ко второму), что предпочитала подавлять в себе все желания и мечты.

— Ты как ребёнок, все воспринимал неправильно. Точнее острее и глобальнее, чем есть на самом деле.

— Ты никогда не воспринимал нас, как личностей. Мы были дополнением тебя. Я никогда не учился там, где хотел; не ел, что хотел; не посещал секции, которые хотел; я даже не дружил, с кем хотел. Ты никогда не спрашивал моего мнения. А все мои протесты воспринимал, как пакости, называя меня ублюдком и выродком.

— Я мужика в тебе воспитывал, а не бабу! — взрывается отец, повышая голос.

— Влада… — произношу я, зажмуриваясь. — Была маленькой девочкой. Маленькой девочкой! — взрываюсь, подаваясь к отцу. — Кого ты в ней воспитывал?!

— Не понимаю, о чем ты, — встает с места и вновь идет к бару. — Я не трогал ее. Воспитанием девочки занималась Ирина, — наливает себе еще коньяка, но вся его гребаная уверенность слетает — нервничает. Потому что прекрасно понимает, о чем я.

— В том-то и дело. Ты не трогал ее, ты не обращал на нее никакого внимания. Словно ее не существует.

— Игорь? Что происходит?!

Оборачиваюсь, к нам спускается заспанная Галина.

— Иди спать! — отсылает ее отец.

— Игорь, зачем ты пьешь? Тебе же нельзя, — игнорирует его женщина. — Максим, ты так отца до инсульта доведёшь! — вдруг огрызается на меня.

— Галя, я сказал, пошла вон! — рычит отец. — В комнату! И не высовывайся, пока я разговариваю с сыном!

Женщина в растерянности хлопает глазами, открывает рот, но тут же закрывает и поднимается наверх. Но я еще в большем удивлении.

— Она была маленькой девочкой. Очень милой, трогательной и красивой, — в горле становится ком, который я никак не могу сглотнуть. — Она тянулась к тебе, как к отцу, как к кому-то высшему, но ты отгородился. И я даже знаю почему.

— И почему же? — вновь садится напротив меня, смотрит пытливо, исподлобья.

— Потому что ты не хотел этого ребёнка. Ты требовал, чтобы мама сделала аборт.