Сахар на обветренных губах (СИ)

Боковым зрением я уловила, как Одинцов вышел из-за стола и присел рядом со мной на корточках. Он не касался меня, не пытался утешить поглаживаниями или любым другим телесным контактом, он просто поймал мой взгляд.

— Если ты пойдёшь до конца, он тебя больше никогда не тронет. Я сделаю для этого всё от меня зависящее."

"До побелевших пальцев я сжимала край полотенца, что было на мне.

Бросала косой взгляд на деньги у края стола, слышала дыхание Одинцова, который всё ещё сидел рядом со мной.

Я не знаю, что мне делать.

Я боюсь настолько, что даже не представляю себе следующую встречу с отчимом. Мне кажется, один только его взгляд вновь заставит меня молчать и терпеть.

Проще всего сбежать. Взять сестру и сбежать.

Но Одинцов прав, я даже близко не думала о том, что за это может последовать наказание. И в таком случае я уже никак не смогу защитить сестру, потому что в самые страшные дни меня попросту не будет рядом.

Роняя слёзы на руки, запутавшись и просто мечтая закрыть глаза так, чтобы это прекратилось, я решительно, но с чувством нарастающего страха, выдохнула:

— Хорошо.

Глава 37

Странное чувство.

Я пришла заявить о преступлении, но все смотрят на меня так, будто преступница здесь я.

В глазах людей в форме ни капли жалости или сострадания. Для них мой искалеченный вид — ежедневная рутина.

Тяжело вздыхая, они фиксируют синяки, фотографируют их, заставляют раздеться и снова фотографируют каждый участок тела.

Одинцов ходит за мной от кабинета к кабинету, но внутрь не заходит.

Рассказываю весь вчерашний вечер буквально поминутно. Стараюсь не смотреть на человека в форме, заполняющего протокол, потому что он смотрит на меня так, будто пытается в чем-то обвинить меня.

Поэтому я просто смотрю на свои руки и говорю обо всем открыто и честно. Даже если за это в дальнейшем последует какое-то наказание для меня, то я хотя бы буду знать, что была честна и не соврала ни единого слова.

Они попросили номер и адрес Колесникова.

Мой адрес, номер и все данные они потребовали в самом начале.

С нескрываемым осуждением слушали, как я рассказывала о том, что я и сестра терпели годами.