Под боссом

— Ладно, цыпленок, не грусти, — Денис профессиональными движениями поправляет мне волосы и целует в щеку. — Захочешь поныть — мой номер знаешь. Захочешь тусануть — тоже.

Я выжимаю из себя слабую улыбку и скрываюсь в подъезде. Интересно, у меня есть дома шоколад? Пора проверить действительно ли я не способна толстеть. В ящике кухонного гарнитура находится коробка конфет, и я, засунув ее подмышку, шлепаю в гостиную. Можно отомстить Серову, позвонив Максу: он за любимую сестренку его своим Камаро переедет.

"Вздохнув, я включаю телевизор и засовываю в рот первую конфету. У меня их тут еще двадцать. Час продержаться хватит, а потом надо будет заказывать доставку еды. Следующий телефонный звонок вероломного козлины раздается на третьей конфете. Я разглядываю его нахмуренную физиономию, которую засняла во время одного из наших походов в ресторан, и недоумеваю, почему мне настолько плохо. Наши односторонние отношения длились всего месяц, а это гораздо короче, чем любые из моих предыдущих.

Выдержав пять секунд, я провожу по экрану пальцем.

— Алло, — произношу тоном налогового инспектора.

— Саша, — от звука собственного имени рука тянется еще за одной конфетой. Говнюк умеет говорить простые вещи так, что внутри что-то екает. — Ты звонила?

— Да, я тебе звонила. Но это было около часа назад, и с тех пор все поменялось.

Слышится затяжной вздох, бормотание и глухой звук удара. Кажется, Серов что-то пнул.

— Может, просто скажешь, что на этот раз случилось?

— А это ты можешь спросить у той, с кем так мило обедал в «Бристоле». Настолько мило, что не потрудился взять мою трубку.

— Са…

Мое имя запикивается гудками, потому что я сбрасываю вызов, пока не успела проорать, что он идиот, если променял мой натурпродукт на чужеродный силикон.

Проходит тридцать секунд, минута, и я помимо воли начинаю разглядывать потухший экран. Говнюк не перезванивает. Это вполне ожидаемо: Серов понял, что я знаю о его вероломстве и отпираться ему смысла нет. Конечно, он не собирался показывать мне свое жилье. Он даже попытаться соврать не хочет, чтобы выкрутиться.