Непорочная для Мерзавца

— Открой, Кира, нам нужно поговорить. Не веди себя, пожалуйста, как ребенок.

Я хочу огрызнуться, напомнить ему утренний разговор, но вместо этого прикусываю губу и открываю дверь.

Габриэль переступает порог и на ходу кладет мне что-то в руку, отдает короткую команду:

— Пока не открывай.

Я опускаю взгляд на ладонь: еще одна квадратная бархатная коробочка. Моргаю, потому что кажется — это просто галлюцинация. Но коробочка никуда не девается, и бархат приятно трется о тонкую кожу.

— Не открывай, Кира, — слышу голос Эла из кухни.

Я сошла с ума, потому что на цыпочках крадусь в собственную кухню и замираю в дверях, разглядывая, как преображается Габриэль, занимаясь бытовыми мелочами: раскладывает чай по чашкам, сыпет по ложке сахара в каждую, а потом останавливается. Вздыхает, сжимает ладони на столешнице и мотает головой, словно у него там так же много паршивых мыслей, как и у меня.

— Кира, это был просто блеф, — говорит он, не поворачивая головы.

Чайник закипает, и Эл отвлекается. Чтобы разлить кипяток по чашкам. Вряд ли кому-то из нас хочется сейчас пить, это просто механические действия, чтобы успокоиться.

— Что значит блеф? Кто меня слушает?

Я прячу лицо в ладонях, надеясь, что выгляжу хотя бы в половину не так глупо, как себя чувствую, задавая эти дурацкие вопросы. Умудряюсь стукнуть себя по лбу, и коробочка вываливается из рук. Габриэль успевает раньше: поднимает, осматривает меня с ног до головы и ставит свой «подарок» на стол.

— Эту запись прислала моя мать, Кира. Айтишники настоящие ищейки, если им хорошо платят и дают посильные задачи.

Почему я не удивлена? Потому что эта выходка очень в духе его матери. Наверное, она из тех, у кого гипертрофировано силен материнский инстинкт, и она защищает старшего сына от «убийцы» еще яростнее, чем защищала младшего, потому что теперь знает, что я могу «убить». Наверное, тяжело жить вот так: каждый день просыпаться и засыпать с мыслью о том, что единственный сын прямо сейчас увязает в паутине распоследней дряни.