Казачий адмирал

Заодно выбивают остальным казакам расширение подконтрольной территории, судебную и административную автономию и свободу православного вероисповедания. Что-то мне подсказывает, что верхушка, может, и добьется своего, а с остальными будет, как всегда. С другой стороны, польскому королю, который еще не передумал сделать своего сына Владислава московским царем, воевать на два фронта силенок не хватает, поэтому придется договариваться с казаками. Судя по тому, что казаки вскоре восстанут под предводительством Богдана Хмельницкого, польский король или не договорится с ними, или не будет соблюдать договор.

Чтобы у короля Сигизмунда было больше желания договариваться, мы и собрались. Отряд запорожских казаков вместе с донскими на стругах захватил несколько торговых судов возле Керченского пролива и заодно разведал ситуацию в Каффе. Город живет спокойной, размеренной жизнью, не опасаясь нападения. Гарнизон у него в несколько раз больше синопского да и стены повыше и покрепче.

Скоро к ним должно прибыть подкрепление из Стамбула на случай вторжения персов в Крым, потому что турки опять воюют с ними. Захватить Каффу — давнишняя мечта казаков. Петра Сагайдачного потому и избрали вновь кошевым атаманом, что пообещал сделать это.

— Тысяч десять наберем в поход на Каффу? — спрашивает Петр Сагайдачный есаула Игната Вырвиглаза.

— Может, и наберем, только в Каффе гарнизон побольше будет, тысяч пятнадцать, и горожане еще, — отвечает есаул.

 — И они будут за крепкими стенами сидеть. Народа много положим. Казаки не согласятся.

— Штурмовать стены я не собираюсь. Попробуем, как в Синопе, — ночью, по-тихому, — предлагает кошевой атаман.

— К Каффе незаметно не подойдешь, — вставляю я.

— А мы замеченными подойдем! — хитро улыбаясь, произносит Петр Сагайдачный. — На твоем судне да на турецких галерах. Якобы мы та самая помощь из Стамбула. Чайки позже подойдут, когда мы ворвемся в город. Только вот надо подойти со стороны Турции, а не идти от нас вдоль берега.

Иначе нас разгадают. Сможешь провести так?

— Смогу, — обещаю я.

— Тогда, глядишь, и получится! — радостно одобряет план судья Онуфрий Секира.

Одни утверждают, что судья получил свое прозвище за то, что говорит, что думает, рубит с плеча, а другие — за то, что всегда приговаривает к отрубанию какой-нибудь части тела, виноватой в преступлении. Чаще всего это голова. С ним трудно не согласится.