Дни нашей жизни

Меня это не очень впечатлило: видимо, я слишком привык к хорошей графике, чтобы всерьез воспринимать крошечный серый экран в двести пикселей, зато Лев увлеченно поиграл. Потом сказал:

– А я свой у Шевы на тамагочи обменял.

– Кто такой Шева?

Лев на секунду замялся.

– Кто-то вроде первой безответной любви.

Я немного удивился. Не привык думать, что у родителей друг до друга могли быть еще какие-то любови. Я не знал, стоит ли мне выразить сожаление тому, что любовь была безответной, но на всякий случай сказал:

– Мне жаль.

Лев усмехнулся:

– Поверь, это не самое трагичное.

– А что – самое?

– Наверное, то, что он покончил с собой в четырнадцать лет.

Сказав это, Лев замолчал. Мне стало неловко, я не любил такие ситуации: когда что-то говорят про смерть и ты не уверен, как правильно ответить. Я решил, что тоже помолчу – тогда мы вроде бы как на одной волне.

Но Лев продолжил:

– Через полгода его отец тоже покончил с собой. А мать в конечном счете спилась и умерла в сорок лет. Уснула в мороз пьяная под забором.

– Она пила до этого? – осторожно уточнил я.

– Нет, – покачал головой Лев. – Они вроде бы вообще были какими-то профессорами…

Мы говорили приглушенно, почти шепотом. Я все пытался представить себе этого Шеву: какой он был, что его мучило и почему он это сделал? Спросить у Льва напрямую я не решался. Лишь искоса глядел на него и удивлялся: ему уже самому скоро сорок, а Шеве – до сих пор четырнадцать. Навсегда четырнадцать. Мы с ним ровесники.

Лев сказал уже громче:

– Дети не должны умирать раньше родителей.

– Почему он это сделал? – все-таки спросил я.

Папа пожал плечами.

– Я не знаю. Но, когда тебе четырнадцать, у тебя впереди еще десятки лет и сотни возможностей исправить все что угодно.

И он зачем-то повторил, посмотрев на меня внимательней:

– Все что угодно, Мики.

Тогда мне показалось, что все это время мы говорили обо мне, а не о Шеве.

От нашего разговора у меня заболела голова. И, чтобы избавиться от этой боли, я снова зашуршал пакетами и коробками, стараясь шумом разрядить тяжелую атмосферу.

Так аккуратно, как будто завтра в него кто-то будет играть.

Но перед сном я, конечно, все равно об этом думал. Сидел на кровати и смотрел на полку со школьными тетрадями – где-то там, между ними, была спрятана моя предсмертная записка. Та, что «на всякий случай»."

"На какой такой случай? Так много людей старались, чтобы я жил.