Девочка Эмина

Это были все слова, которыми я могла оперировать.

Больше мне крыть было нечем.

Я старалась утешить себя той мыслью, что Альберт явился к Эмину не просто так. Значит, Смертнику и его банде что-то было нужно от нас. Не знаю только, что именно, но я бы хотела это выяснить.

— Заберешь меня с собой, и тогда в следующий раз он тебя пристрелит.

Я не лгу. Я знаю, что говорю: Эмин точно пристрелит Смертника и совершенно точно он меня найдет. Даже будучи одиночкой Эмин остается по-своему силен.

— Я и сам это понимаю. Не пытайся крыть очевидными вещами, котенок, — ухмыляется Альберт.

Окровавленным пальцем мужчина касается моей щеки. Кровь на его руках давно засохла, но страшно от этого было не меньше. Я забываю дышать, максимально вжимаясь в стену. В кабинете мы с Альбертом остаемся одни. Мы и наш зрительный контакт.

Только за это Эмин может подписать ему смертный приговор.

А еще за прикосновения.

За близость непозволительную.

За…

— Не все такие, как он. Я не стану похищать тебя из места, которое ты считаешь домом.

Альберт припоминает мне март и Сибирь. Напоминает, как Эмин забирал меня из дома. Смертник все знает.

Значит, меня не собираются похищать.

Я останусь здесь, и Эмин вернется домой ко мне. Если я буду дома, он не потеряет контроль, и все будет хорошо.

— Котенок, а ты знаешь, что твой Эмин сделал с одним из тех троих подонков? Точнее уже двоих, ведь одного из них он застрелил на месте. Еще в Сибири.

Я не спешу с ответом, а Альберт делает вывод, что я забыла.

— В Сибири, — напоминает Альберт, — когда Анархист, еще не знавший о том, что его ребенок жив, приказал избавиться от дочери Анны самым жестоким способом.

— Откуда тебе это известно? — резко спрашиваю в ответ.

Вспоминать попытку изнасилования было тяжело.

И смерть отца помнить было больно, и Эмина того… бешеного, злого, ненормального.

Тогда он впервые потерял контроль. Когда увидел меня в руках отморозков.

— Я все знаю, — Альберт отводит взгляд, — одного Эмин пристрелил. Второй сейчас жив и продолжает работать на Анархиста, а вот третий… Третьему Эмин отрубил пальцы со словами: «Зариться на чужое — запрещено».

Меня бросает в дрожь. В дикую и неконтролируемую.

— Мне все равно… — шепчу я, а у самой зуб на зуб не попадает от этой новости.

Эмин мне не говорил. Скрыл, чтобы казаться не таким плохим.

Смертник знал, куда бить.

— Так ли все равно? — не верит он.

Подняв голову выше, я посмотрела ему в глаза.

И мой голос впервые не подвел меня.

Не задрожал.