Что-то в большом городе (СИ)

Изнутри рвались слова. И не остановить их.

– Маша, Машенька моя, что случилось?!

– Я… люблю… тебя… – совершенно безвольно прохлюпала Марьяна, уже не сдерживаясь. Герман обнял ее крепче и принялся гладить – по шее, по плечу, по спине.

– Ну, вот и хорошо… вот и умница…. Только плакать зачем?

– Я… тебя… люблю… – продолжала хлюпать Марьяна.

– Тихо-тихо-тихо… – Герман не прекращал ее гладить и негромко говорить. Говорить что-то совершенно не то! – Вот и молодец, вот и хорошо. Плакать зачем? Плакать нам Юстинья Ефимовна запретила.

– А ты меня?.. – Марьяна могла исключительно хлюпать.

– Ну конечно и я тебя.

– Гера! – тут ее просто прошило, и Марьяна дернулась, села и повернулась к нему лицом. – Ты нормально сказать можешь?!

Герман тоже сел. Они, наконец, посмотрели друг другу в глаза.

– Я тебя любою, – абсолютно серьезно сказал Герман. – Как может быть иначе?

Как хорошо, когда у тебя кружится голова, а ты в это время в кровати. И все же это не страхует тебя от глупых вопросов.

– Сильно любишь?

– Очень сильно, – все так же серьезно ответил Герман.

– Как Лину? – Марьяна выпалила это и замолчала. Ей, наверное, это надо было. Нет, не наверное. Совершенно точно надо знать, что для нее и Германа нет запретных территорий и красных линий. Что они могут поговорить обо всем.

Герман молчал. Смотрел ей в лицо и молчал. А Марьяна не могла сейчас понять ничего. Кроме того, что ей нужен какой-то ответ. Совсем окончательный. Только губы сами собой двигались.

– Ты ее любил?

– Наверное, – наконец медленно проговорил Герман. – Да нет, точно, любил. Как иначе? Просто… – он поднял руку и коснулся ее лица. Провел кончикам пальцев по скуле, щеке. – Просто я тогда был совсем другой. Я себя тогдашнего сейчас мало понимаю. И вообще… Что было – то было. – Он приблизил свое лицо, так, что Марьяна перестала что-либо видеть. Кроме его глаза. И только чувствовала, как касаются его губы ее, когда Герман говорит. – Я тебя люблю. Ты мое счастье.

Марьяна могла только молча кивать.