Таня Гроттер и посох Волхвов

– Уши! – закричал он. – Зажимай уши!

Таня зажала уши, а Ванька замешкался. Он стал было поднимать руки, но внезапно опустил их и застыл, блаженно улыбаясь. Лицо у него сделалось отрешенным и счастливым, как у человека, который только что пешком прошел пустыню, едва не испекся заживо и наконец взял под язык ложечку холодного мороженого.

Тарарах метнулся к ящику, где у него чего только не хранилось, и, схватив пчелиный воск, залепил себе ушные раковины. Потом подскочил к Алконосту и, не церемонясь, набросил птице на голову мешок.

Вытащив из ушей воск, Тарарах убедился, что Алконост больше не поет, и стал трясти Ваньку за плечи. В громадных ручищах Тарараха худенький Валялкин мотался из стороны в сторону. Постепенно глаза у него вновь становились осмысленными.

– Тарарах, ты чего? – спросил он.

– Как тебя зовут? Отвечай немедленно! – потребовал питекантроп.

– Меня? Ванька!

– А фамилия, фамилия как?

– Тарарах, ты точно перегрелся! Может, тебе еще и свидетельство о рождении показать? ВАЛЯЛКИН!.

Питекантроп разжал руки и с облегчением вытер пот со лба.

– Уф, повезло! Нельзя слушать пение Алконоста! Тот, кто слушает его, забывает обо всем на свете!

– Но я же не забыл!

– Слава Древниру! Видно, Алконост не успел довести свою песню до того самого места…

– До какого того самого места? – спросила Таня.

– А я и сам не знаю. И никто не знает, а кто узнает, рассказать потом не может.

Мешок с крылатым певцом недовольно шевельнулся. Алконосту было досадно, что его прервали. Хотелось петь еще, вот только в мешке у него не было вдохновения.

– Sancta simplicitas![3] – проскрипел перстень Феофила Гроттера.

Как и большинство его высказываний, это было непонятно, но крайне назидательно.

– А что ты чувствовал, когда Алконост пел? На что она вообще похожа, его песня? – спросила Таня у Ваньки.

– Я… я даже не знаю. Ты будто и не слышишь, как он поет и поет ли вообще… Но это было здорово. Мне чудилось, меня подхватывает и кружит, кружит… Несет куда-то. Грудь наполняется воздухом, и ты точно взлетаешь. Ноги не нужны, только мешаются. Я был и здесь, и не здесь, и везде… – неуверенно улыбаясь, признался Валялкин.