Приданое

Раздался хруст, ветка затрещала, но выдержала, и тело девушки, дёрнувшись, обмякло и свесилось набок, почти присев на землю.

И в тот же миг, из-за кустов выбежал дед Матвей в одном исподнем, одним движением (и откуда только взялась сила, недаром говорят, что в такие минуты человек может многое) он рванул верёвку и та с треском порвалась. Подхватив Софью на руки, он опустил её на траву, сорвал с шеи петлю, что врезалась уже глубоко, оставив багровый тёмный след на белой коже, принялся хлестать девушку по щекам, припал к её груди, пытаясь уловить дыхание, принялся растирать руки и ноги, быстрыми резкими движениями раз за разом стал давить на грудь, туда, куда давила однажды его старуха одному бездыханному уже охотнику, упавшему с высоты дерева, которого притащили к ним в избу товарищи.

– В этом месте душа у человека живёт, – объяснила она после мужу, когда охотник уже очухался.

Ещё два дня лечила она его своими отварами и ведь вернула же к жизни. Из их избы ушёл он своими ногами.

Дед Матвей сейчас повторял всё то же, что делала его жена, приговаривая:

– Дура ж ты, дура, что ты натворила! Ах, ты непутёвая!

Тюря скакала рядом, визжала тоненько и лизала Софьюшкино лицо.

Внезапно девушка сделала глубокий вздох, закашлялась до тошноты, застонала.

– Жива! Жива, дурёха! – дед Матвей обнял девушку и, не поднимаясь с земли, прижал к себе, – Дыши давай, дыши!

– Я жить не хочу, деда, пусти меня! Зачем ты меня спас? На что? Не хочу!

– Я тебе покажу не хочу, я тебе устрою, ах, ты поганка такая, да я не погляжу, что ты не видишь, я тебя хворостиной-то отхлестаю так, что вся дурь из башки вылетит! Ишь, чего удумала! Грех-то какой! В петлю лезть, к чёрту в лапы! Дурья твоя голова! Тебе жить да жить, молодая, красивая!

– Ничего ты не знаешь, деда! Тяжёлая я! – выкрикнула ему в лицо Софья, отбиваясь и пытаясь вырваться из крепких рук деда, но тот держал её, не выпуская.

– Дак ты двойной грех, значит, решила сотворить?! Дитё невинное погубить! Ну, хороша-а-а-а!

– Ненавижу я его, деда, ненавижу, и его, и ребёнка этого, – Софья захлёбываясь от слёз впервые за всё то время, что жила в лесной избушке, заговорила о том, что же случилось с ней тогда, когда нашёл её дед Матвей почти бездыханной. Слова лились потоком, всё, о чём молчала она, сейчас выходило наружу, болью, слезами, муками, признаниями.