Приданое

Старик вышел из избы и присел на крыльцо, залитое тёплым майским солнцем, подпёр рукой подбородок и задумался:

– Что за девка? Откель она тут? Кто с ней такое сотворил? В себе ли она?

Множество вопросов роилось в его голове, и ни на один не было у него ответа."

"– Что делать с ней? Да что делать, у себя покамест оставлю, куда ж её такую отпустишь? А там, авось, проведаю, кто и что. В деревни ближайшие наведаюсь, разузнаю. Должны ведь искать где-то эту девицу. А может и одинокая она… Да нет, не могла ведь такая убогая одна жить.

Старик сидел и размышлял надо всем этим. Солнечные лучики играли в его окладистой, густой, белоснежной бороде, голубые, как васильки, глаза глядели просто и добро, на вид было ему лет семьдесят, может чуть больше. Одет он был в светлую льняную рубаху и зелёные штаны, на ногах были онучи, подвязанные лыковыми оборами и лапти. Вид его был благообразен и светел. Хороший это был человек, с большим и добрым сердцем, это понятно было по одному лишь взгляду на него.

Софья уже стояла у занавески, переодетая в старенькое, но ладное старухино платье, принадлежавшее покойной его жене, которой не стало лет пять назад.

– Вот и ладно, – обрадовался старик, – Вот и молодец! А теперь давай-ка, я тебя в постель уложу, у меня перина-то лечебная, травами душистыми набита, ты ляжешь и сразу уснёшь, а сны-то каке тебе будут сниться, девка, у-у-у, самые сладкие.

Девушка вновь ответила молчанием, и старик, даже не знавший, слышит ли она его, понимает ли, взял её под локоть и повёл к постели. Он укрыл её пёстрым лоскутным одеялом и присел рядом на лавку. Вскоре Софью сморил сон.

– Вот и ладно, – кивнул старик, – Отвар подействовал, спи теперь и забывай всё плохое, что случилось.

Он перекрестил девушку, сам перекрестился на тёмные от времени образа в углу, и вышел из избы, прикрыв дверь.

Глава 14

Тяжело рожала Устинья, хоть и помогала ей, как могла, повитуха бабка Фиса, и уговаривала, и кричала, что задушит она ребёночка, коли не станет слушаться её, но Устя была, как безумная. От невыносимой боли металась она по полку, застеленному чистыми простынями, и звала Софьюшку. Да не слышала та, и прийти на помощь ей не могла.