Есенин: Обещая встречу впереди

Дома рыдала.

Надеялась: успокоится, всмотрится в неё, поймёт, как она любит его; пожалеет, наконец.

Он протянул ещё два дня.

5-го опять вдрызг разругались — с его подачи.

Он бешено винил её во всём.

Получалось, что это она упекла его сюда.

А в клинике всё время горит свет!

В его одноместной палате всё время открыты двери!

Все приходящие в больницу проходят мимо его палаты и смотрят на него!

Все!

И она — чужая, ненужная, влюблённая и за это ещё более презираемая — тоже смотрит и смотрит своими влюблёнными толстовскими глазами!

Недавно ещё кричавший Евдокимову, что за границу не поедет ни за что, теперь Есенин снова передумал: надо уезжать отсюда.

Там в палатах не горит свет, там закрыты двери, там никто на него не станет смотреть, там нет этой постылой жены, а есть какая-то другая, которая его ждет, жалеет, любит.

После «Клёна…» Есенин пишет в клинике ещё несколько стихотворений, все любовные, и все не о Софье. А если о ней — то вот так:

…Не тебя я люблю, дорогая,

Ты — лишь отзвук, лишь только тень.

Мне в лице твоём снится другая,

У которой глаза — голубень…[31]

Толстая безропотно, с истинно христианским терпением всё это сносила, не высказав ни единого упрёка.

Но ещё через день, когда он при посторонних кричал на неё, не выбирая слов, написала, кусая губы, записку: «Сергей, ты можешь быть совсем спокоен. Моя надежда исчезла. Я не приду к тебе. Мне без тебя очень плохо, но тебе без меня лучше».

Даже здесь, в этой записке, была надежда, что он её окликнет, позовёт.

Прислал ответное письмо: мол, прости, прости, мне тоже без тебя плохо.

Это всё, что нужно было её сердцу для абсолютного счастья.

Но у Есенина уже новые планы — к чёрту весь этот брак, к чёрту.

За границу всё равно не пустят. Тогда… Кавказ?

Нет, Ленинград, решено.

Он ждёт, этот город.

7 декабря Эрлиху приходит телеграмма: «Немедленно найди 2–3 комнаты, 20 числах переезжаю жить Ленинград телеграфируй — Есенин».

Перед нами очевидная болезненная попытка второй раз войти в одну реку.

Сначала возникает заграница.

Потому что помнил, с каким чувством вылетал туда и как там, пусть всего несколько раз, особенно в самом начале, было хорошо, свободно, одиноко. А как пели «Интернационал»! Как ходили к лучшим портным! Как в ванну забрался — а там пены столько, что можно всю Тверскую вымыть.

А помылся, свистнул — и Кусиков появился. Надоел Кусиков — убежал от него.