Есенин: Обещая встречу впереди

Две начатые повести (по несколько страничек о собственном детстве и о беспризорниках), наброски к поэме о беспризорниках, фрагменты про Махно из «Гуляй-поля» — всё это исчезло бесследно.

Но ведь было же! И, судя по всему, хранилось в доме Толстой.

Для того и собрался часов в шесть утра, когда Соня ещё спала и помешать не смогла бы.

Там жечь не стал — проснулась бы, начала ругаться, мешать. Ко всем рукописям Есенина Толстая относилась как к святыням.

Если бы пошёл к Бениславской — была бы та же история: не дала бы жечь.

Изряднова отреагировала просто:

— Зачем тебе печь топить? Пироги печь собрался?

— Растопи, говорю.

— Ругаться не будешь, как в прошлый раз?

— Не буду. Растопи скорей.

Всё сжёг и успокоился.

Стали чай пить. Сын ещё спал; с полминуты смотрел на него.

Изряднова спросила:

— Разбудить?

Он быстро ответил:

— Нет.

И сразу ушёл.

Изряднова подумала: даже не хочет поговорить.

А у него не было на это сил.

Тогда же заходил к Мейерхольдам.

Все запомнили, что на детей едва посмотрел — будто бы не до них.

Всё не так: ему было до них — и больше ни до кого; просто, если взять ребёнка на руки, на колени посадить, можно какой-нибудь смертной немочью заразить — и погубить навсегда.

После детей пришла пора самых давних друзей.

В самом конце октября пришёл к Мариенгофу — сам.

Василий Наседкин запишет:

«Есенин сказал мне:

— Я помирился с Мариенгофом.

Последние два слова он произнёс так, как будто прощал что-то».

Всего одна запись в три строчки — и такая судьба за всем этим, такое прошлое: оглянешься назад — и бредут два юных, весёлых — вся жизнь впереди! — с Тверской к себе в Богословский. Вперёд посмотришь — там снег пошёл.

Под самый закат жизни Есенина его отец, до той поры жалостливый, но чаще тихий, молчаливый, потерянный какой-то, вдруг разразился письмом, каких раньше не писал никогда:

«Милый и дорогой Серёжа, до нас часто доходят слухи очень плачевные — ты никак не можешь бросить свою пагубную для тебя привычку.