Есенин: Обещая встречу впереди

Есенина перевели из общей камеры в одиночную и, по просьбе Чагина, продержали до полного протрезвления.

Всё это время в отделении сидел специальный человек от Чагина, следя, чтобы Есенина больше никто не обижал.

Когда протрезвел — выпустили, никаких бумаг не составляя.

Есенин в компании нескольких местных товарищей отпраздновал возвращение из участка.

На следующий день, 28-го, дождавшись, когда Чагин уйдёт на работу, он пошёл на улицу, предположительно за пивом. Увидел собачку и, поскольку любил животных, решил забрать с собой.

На беду, у собачки вдруг обнаружилась хозяйка — и подняла крик: животное воруют.

Есенин ответил: твоя — не твоя, не важно; в любом случае я пойду с этой собачкой гулять.

И пошёл.

На шум сбежалась милиция.

Есенин добычи не уступал. Рвали друг у друга из рук напуганного пёсика, веселили народ. Собаку вернули хозяйке. Есенин оказался в том же отделении, откуда вышел накануне.

Вызванная Чагиным, приехала Толстая — совсем не обиженная, а только изнывающая от жалости к своему несчастному жениху, «страшно милому и страшно грустному» — таким она увидела его в отделении.

Провела там возле него 14 часов, пока товарищи и приятели уже во второй раз добивались освобождения Сергея.

Освободили его только 29-го — и они тут же с Толстой вернулись в Мардакяны.

Чагин, добрейшая душа (другой партиец уже попросил бы съехать такого гостя, чтобы «не порочил»), 30-го пишет ему:

«Дружище Сергей, ты восстановил против себя милицейскую публику (среди неё есть, между прочим, партийцы) дьявольски.

Когда месяц назад Есенин и Толстая прибыли сюда, они были уверены, что путешествие их продлится несколько месяцев: дальше будет то ли Крым, то ли даже Байкал и точно — Грузия…

Устали от отдыха так, как будто в поле проработали весь этот месяц.

Начали собираться обратно.

Накануне отъезда Чагин отпаивал Есенина водичкой из кастальского источника.

— Смотри, до чего ржавый жёлоб, — заметил Есенин, поднимая лицо от воды. — Вот такой же проржавевший жёлоб и я. Через меня вода течёт почище этой родниковой. А сам я — ржавый. Хуже этого жёлоба.

3 сентября Сергей и Софья выехали в Москву.

Дорога Есенину всегда давалась сложно.

К финалу пути у Толстой кончились силы сдерживать Есенина.

Уже будучи под Тулой, Есенин отправился в вагон-ресторан, где, судя по сохранившемуся счёту, выпил очередную бутылку портвейна.