Есенин: Обещая встречу впереди

Поневоле оценишь есенинскую силу — один поколотил 20 человек, в основном мужчин!

Левин зафиксировал в мемуарах не столько реальный скандал, сколько радикальное изменение отношения к Есенину и Дункан в определённой среде.

Сила этой среды имела значение куда большее, чем газетная ругань.

Есенин не просто превратился в нерукопожатного — его стали воспринимать, как прокажённого."

"Свои вопросы появились к Айседоре Дункан. От неё требовалась определённая реакция: публичное осуждение Есенина или личное покаяние в том, что вовремя не разглядела в нём наклонностей погромщика.

Дункан — и это делает ей честь — извиняться за мужа не стала.

Но пока была возможность хоть как-то выйти из положения, надо было испробовать все способы.

Есенин пишет Мани Лейбу: «Вчера днём Вы заходили ко мне в отель, мы говорили о чём-то, но о чём, я забыл, потому что к вечеру со мной повторился припадок. Сегодня лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила сестра милосердия.

«…у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе, — уверял адресата Есенин, — Эдгар По в припадках разбивал целые дома».

Никакой болезни, имевшей подобные симптомы, не было ни у По, ни у Мюссе; может, это придумал Ветлугин, утешая Есенина, а тот с радостью уцепился за литературные аналоги.

«Душа моя в этом невинна, — писал Есенин, — а пробудившийся сегодня разум повергает меня в горькие слёзы».

Письмо завершалось покаянно: «…передайте всем мою просьбу простить меня».

Левин заходил к Есенину каждый день.

Искренне благодарный за такое сочувствие, специально для него Есенин переписал злосчастный кусок из «Страны негодяев», дважды заменив слово «жид» на «еврей» — в одном месте в ущерб рифме со словом «жил». Пообещал, что публиковать поэму будет только в таком виде.

Что-то в этом просматривается почти детское: сейчас я сотру плохое слово, впишу хорошее — и всё поправится.

Левин несколько раз звонил Мани Лейбу, пересказывал их разговоры, молил простить Сергея.

В какой-то из дней Мани Лейб ещё раз заглянул в отель.

Вроде бы хорошо поговорили и все вопросы кое-как сгладили; но, уже расставаясь, вглядываясь напоследок в гостя, Есенин вдруг упрямо и угрожающе напомнил:

— А ты ведь меня бил.

Тот пожал плечами и ещё раз терпеливо объяснил, что иначе не мог: в их среде слово «жид» является оскорблением.

— Я тебе книгу подарю, — помолчав, сказал Есенин.