Есенин: Обещая встречу впереди

В Берлине Есенин тут же почувствовал себя законченным большевиком — это было чем-то вроде первой психологической реакции на всё происходящее.

Алексееву ничтоже сумняшеся сообщил, что завоюет, в поэтическом смысле, Европу, и всё то, что по поводу этой Европы (уже четыре часа тут!) думает.

Алексеев, вернувшись домой, записал о Есенине: «…если завтра придут толпы и в ярости обнажённого гнева голыми кулаками разобьют Кремль и Лувр, по камушку, по брёвнышку растащат стены музеев и грязные ноги вместо портянок обернут Рафаэлем — он будет одним из первых, певец ярости восставшего дикаря и раба, и жертву, в смертной муке припавшую к облучку, дорежет — из озорства».

Алексеев, кажется, поверил Есенину и напугался.

Между тем Есенин, во-первых, именно что жалел Кремль, о чём говорил в своё время с Блоком, и Лувр тоже пожалел бы; во-вторых, на стихи пролетарского поэта Владимира Кириллова «Во имя нашего завтра сожжём Рафаэля, / Разрушим музеи, растопчем искусства цветы…» реагировал издевательски, написав в заметке по этому поводу, что, когда пустая бочка катится, она громко грохочет; в-третьих, никогда и никого не убивал и не стал бы ни при каких условиях этого делать.

Лучше бы уважаемый эмигрант помог Есенину счёт открыть в банке.

В час дня Есенин, уже в обществе Дункан, был в редакции берлинского журнала «Накануне», оставил там свои стихи для публикации.

Оттуда зашли в большой книжный магазин на Мартин-Лютер-штрассе, дом 96. Познакомился с главой Русского универсального издательства, содержавшего этот магазин, и тут же предварительно договорился с ним о возможном издании в Берлине «Пугачёва».

Вернувшись в отель, Есенин затребовал себе огромное количество пудры, духов и всего остального, что способно было пениться, мылиться и пахнуть.

Айседора отвезла Есенина к лучшему берлинскому портному и оставила там.

Когда с него сняли все мерки, он заказал себе страшное количество вещей: как было замечено свидетелями, больше, чем способен был износить за целую жизнь.

Айседоре донесли об этом, но она отмахнулась:

— Он такой ребёнок, у него ничего подобного никогда в жизни не было; как я могу ругать его за это?

Патрик!

Чтобы ни в чём не отказывать своему ребёнку, Дункан немедленно сняла серьёзную часть имевшихся на её счетах накоплений, заложила свой дом в окрестностях Лондона и начала переговоры о продаже дома в Париже.

Немного отдохнув, вечером решили отпраздновать прибытие в Германию.

В Берлине жила сестра Айседоры — Элизабет Дункан.