Есенин: Обещая встречу впереди

Она запомнила, что они с Есениным хохотали непонятно над чем.

Есенин повторял:

— Уезжаю в Туркестан, уезжаю в Туркестан.

Жизнь сразу показалась удивительной и по-хорошему непредсказуемой.

Мариенгоф говорит:

— Что, вправду уедешь? Прекрати!

Есенин:

— А ты нет?.. А я — да.

И вдруг:

— А посмотри на Галю! У неё глаза зелёные! Правда, зелёные…

Не мешкая, на другой же день Есенин, Колобов и некий «инженер Лёва» выехали в Туркестан.

У Мариенгофа были какие-то свои резоны остаться.

Он вполне мог думать, что за копеечную книжицу в порошок не сотрут, а шум с Луначарским пройдёт за считаные дни.

И квартира у них с Есениным. И собака Ирма скоро ощенится. И книжная лавка. И «Стойло Пегаса». И для драмы «Заговор дураков» ему Туркестан категорически не нужен, а нужны местные архивы.

И Мариенгоф был прав, наверное."

"Но Есенин решил, что для работы над «Пугачёвым» ему тем более надо отбыть.

У него была своя правда.

* * *

Первую главку Есенин успел написать зимой в Богословском переулке.

Ох, как устал и как болит нога…

Ржёт дорога в жуткое пространство.

Ты ли, ты ли, разбойный Чаган,

Приют дикарей и оборванцев?..

Какие-то постройки без единого огня, что-то скрипит, солнце заходит… Герой всматривается и чуть хромает. Откуда он явился, неизвестно. Ясно, что ничего хорошего в его прежней жизни не было. Жизнь была паршивая. Но едва ли хоть что-то способно его напугать.

И какой замечательный сбой ритма: для соответствия третьей строке в первой должно быть девять слогов (тогда было бы так: «Ох, как устал и болит нога… ты ли, ты ли, разбойный Чаган…») — но тогда трудно осознать состояние пугачёвской ноги.

Закончил поэму Есенин в салон-вагоне Колобова; ехал в купе один, за стеной Гриша и Лёва из-за чего-то непрестанно ругались; всё это веселило Есенина, он напрочь забыл про московские дела и работал запойно.

Гриша прибегал с какими-то претензиями; Есенин, смеясь, отвечал:

— Я тебя, дурака, в бессмертие помещаю, вместе с твоим вагоном; иди самовар поставь мне лучше…

«Пугачёв» — в известном смысле совершенная поэма. Дело не в том, что в ней, как сам Есенин хвастался, «рифмы как лакированные башмаки» и с технической точки зрения всё выполнено безупречно.

Есенин написал эмоционально сложнейший текст.