Есенин: Обещая встречу впереди

Толкаясь в коридоре и ещё не теряя надежды соскочить, имажинисты попытались взять нахрапом:

— Я поэт Есенин!

— Я поэт Мариенгоф!

И уже хором поэты добавили:

— Разрешите уйти!

Ответ был тот же:

— Не разрешаем.

Колобов тем временем разворачивал (цитируем воспоминания Мариенгофа) «один за другим мандаты, каждый величиной с полотняную наволочку».

На одном было, к примеру, написано: «Уполномоченный Высшего Совета перевозок при Совете труда и обороны». На другом — «Уполномоченный Транспортно-материального отдела ВСНХ и эвакуационной комиссии Совета обороны».

И это всё Колобов."

"Но мандаты тоже не вызвали ни малейшего интереса.

Вот так день!

Всё-таки не надо было от лампадки прикуривать…

Поначалу имажинисты пытались отшутиться и даже подтрунивали над красноармейцами и чекистами, но вскоре поняли, что всё серьёзно, и, надвинув на глаза шляпы, стали молча ждать развития событий.

Картины рисовались самые апокалиптические.

«А где эти зловонные имажинисты, — спросят завтра в Союзе поэтов, — которые в грязи лежат, поливая себя золотым кипятком?»

«Где-где, — ответят им, — уехали на Соловки за спекуляции: каждому по десятке влепили — будет им теперь „Исповедь хулигана“…»

В час ночи всю компанию, около пятнадцати человек, начали усаживать в два грузовых автомобиля, чтобы везти на Лубянку.

Здесь Есенин, совсем недавно отсидевший неделю на голодном пайке после ареста в доме Кусикова и теперь, в не в пример Мариенгофу и Коробову, отлично знающий, что почём, проявил настоящие крестьянские сметливость и запасливость.

Он нагрузил Мариенгофа одеялами, свиными корейками, целым гусём, головкой сыра, телятиной: неси, Толя, пригодится…

Помимо супругов Шатовых и имажинистов, в машине тряслись начальник отдела Личного стола Наркомпроса Б. Н. Шрамченко — печальный человек пятидесяти одного года и советский служащий П. Н. Малиновский шестидесяти лет, тут же начавший жаловаться на грудную жабу и порок сердца…

Симптоматичные всё лица!

Дети, тёща и бабушка Шатовых остались дома.

В камере Есенин, с видом бывалого, устлал бархатистыми одеялами нары и молча лёг спать.

На другой день их по очереди водили на допросы, инкриминируя валютную спекуляцию; имажинисты, естественно, всё отрицали.

Доказать что-то оказалось невозможно — ни валюты, ни кишмиша у имажинистов при себе не было.