Есенин: Обещая встречу впереди

Надо было как-то со всем этим разбираться.

С Эйгес роман заканчивался, но никакой другой всё никак не начинался, хотя давно пора было.

В конце ноября, даря Вольпин книжку «Преображение», Есенин снова написал: «Надежде Вольпин с надеждой…»

Она ему:

— Сергей, да вы мне так уже подписывали книжку в прошлый раз.

В раздражении Есенин взял и дописал: «…с надеждой, что она больше не будет надеждой».

С Лившиц встретился, у них возобновились самые доверительные дружеские отношения, но во что-то большее не перерастали.

После их не очень частых встреч Женя иной раз спрашивала, устно или в записочке: «Серёжа, милый, я вас ничем не обидела?»

И что тут ответишь?

* * *

В итоге Есенин снова стал жить с Мариенгофом, в том же доме в Богословском переулке, но в другой квартире. Но обживаться начали так серьёзно, словно теперь уж точно никуда съезжать не собирались.

Понемногу начал складываться их быт, в целом не характерный для той эпохи и вообще не очень ассоциирующийся с поэтической жизнью.

Экономка Эмилия, борзая собака Ирма (главное — не перепутать), обеды из трёх блюд, накрахмаленные воротнички; никакие гости в дом без приглашения не попадают.

Мариенгоф констатирует: «Оба мы необыкновенно увлечены образцовым порядком, хозяйственностью, сытым благополучием».

Одевались одинаково: белые куртки из эпонжа, синие брюки и белые парусиновые туфли.

В те годы уже существовало понятие «золотая молодёжь»; Есенин с Мариенгофом становились не просто её олицетворением, но — вождями.

Передвигаться только на извозчиках, иметь своих портных — культ своеобразной удачливости: да, мы такие — завидуйте.

В каком-то смысле такое их поведение тоже было вызовом не только многочисленным завистникам, но и самой эпохе.

Ты, эпоха, с нами так, а мы с тобой — вот так.

— Что-то, Толя, мы заскучали в этой Москве, не поехать ли нам посмотреть что-нибудь красивое, ещё нами не виданное?

— Может быть, Париж, Серёжа?

— Так уж сразу Париж. Давай что-нибудь поближе.

14 декабря Есенин, Мариенгоф и официально вернувшийся в состав имажинистской группы Рюрик Ивнев пишут заявление на имя Луначарского с просьбой разрешить двухмесячную командировку в Эстонию и Латвию — естественно, в целях пропаганды современного революционного искусства.

Спустя неделю Луначарский даст разрешение."

"22 декабря Есенин продаёт агентству «Центропечать» две тысячи экземпляров четвёртого издания «Радуницы» — по 135 рублей за штуку — и получает на руки 270 тысяч рублей.