Днк, или Верни моего ребёнка!

Направлять судебным процессом в своих личных интересах и чтобы Дима прикрывал его делишки оправдательными приговорами.

— Добрый вечер, Светлана Михайловна, — улыбнулся толстяк. — Уж простите за неудобства, но по-другому, как вы понимаете, не могло произойти.

— Нет, я не понимаю, — сказала холодно. — Вы похитили меня. Вы совершили преступление. И должны понимать, что это вам с рук не сойдёт.

Он хмыкнул, заложил руки за спину и сделал круг вокруг меня.

— Как сказать, как сказать… — произнёс он с улыбкой.

Потом остановился напротив меня и, осмотрев мою фигуру снизу вверх, снова хмыкнул и голосом добренького дяденьки, проговорил:

— Что ж, раньше начнём, раньше закончим.

Потом он кивнул моим похитителям и те толкнули меня в спину.

Усадили меня на стул.

Один из охранников встал напротив и вытащил из кармана планшет.

— Я запишу вас на видео, Светлана Михайловна, — пояснил Павел Петрович. — Будешь говорить то, что я скажу. Слово в слово. Если не будете упрямиться — получите воды.

Другой охранник потряс запечатанной бутылкой с водой.

Я сглотнула. Пить хотелось невыносимо.

— Но если начнёте вести себя не правильно — мои люди вас убьют. Понятно?

Я кивнула.

— Значит так, говорите следующее…

Он дважды продиктовал мне текст.

Стиснула зубы и сжала руки в кулаки.

Страх сменился гневом."

"— Теперь повторяйте текст, слово в слово, Светлана Михайловна. И советую добавить в свою речь трагизма и пустите слезу, а то у вас сейчас такое выражение лица, будто вы готовы вскочить и убить на всех, — усмехаясь, проговорил толстяк.

Промолчала, хотя на языке вертелись подходящие для этого чудовища слова.

— Ну что ж, начинаем, — скомандовал Павел Петрович.

Сглотнула и посмотрела на планшет, на который меня снимал человек этого гада.

Язык словно завязался узлом и, наверное, я бы молчала дальше, но похититель сказал следующее:

— Будете молчать и пострадаете не вы одна, Светлана Михайловна. Не вынуждайте меня к радикальным поступкам.

И снова его добренькая улыбка. Да только глаза… Холодные, злые и пустые.

Глаза пропащего человека. Прогнившего душой и телом.

Такой не поймёт ни слов, ни мольбы. Ничего.

— Хорошо… — сказала, похолодев от ужаса. — Только скажите мне… Мой сын, где он?

Павел Петрович гадливо усмехнулся и сказал:

— Отвечу, когда вы скажете всё то, что от вас требуется.