Целительница моей души

В тот же миг вокруг нас поднялась радужная завеса, но я ещё успела увидеть мужчин в коричневом, врывающихся в лабораторию. Несколько секунд головокружения, когда из последних сил держишься на ногах, потому что падать просто некуда, и радужная стена опала. И я всё же опустилась на траву, которая теперь была у нас под ногами вместо каменных плит пола.

Ронтид разжал ручонки, сползая с моей спины, и дышать сразу стало легче. Я тоже разжала онемевшую руку, опуская на траву Авалину, и осмотрелась.

Было тепло, и это радовало — мы все оказались здесь, в чем спали, даже ноги сунуть в туфли было некогда. И небо ясное, с лёгкими облачками, страшно представить, что было бы, лей здесь дождь.

Возле меня лежала Велитта, все ещё пытаясь отдышаться, но при этом продолжая крепко прижимать к себе братишку, который недовольно хныкал и пытался выползти из её объятий. Бедняжка, каково же ей пришлось. Это крестьянские дети с малолетства таскают младших братьев и сестёр на руках, им привычно, а Велитта ещё и сама по себе была хрупкая и изящная, как феечка, и в свои восемь выглядела не старше крепеньких шестилетних тройняшек, для неё десятимесячный упитанный младенец — непосильная ноша.

— Тут одежда! — послышался радостный голос одного из близнецов, и, обернувшись, я обнаружила, что вся троица увлечённо роется в узлах, наваленных на двухколёсную тележку, которая находилась в портальном круге и перенеслась вместе с нами.

Тогда я едва обратила на неё внимание, мало ли, что могло захламлять лабораторию, но теперь поняла — не могло в портальном круге находиться что-то случайное.

— И еда есть! — подхватил второй близнец, со спины я их не различала.

Вообще-то, тройняшки не были настоящими тройняшками, просто близнецы родились всего на восемь дней раньше своей двоюродной племянницы Льюэллы, и с самого рождения у них всё было общее — детская, кормилицы, игрушки, учителя, игры и проказы.