Крамола. Книга 2

Во дворе она отыскала кадку с водой, разбила рукой легкое стеклышко льда и, умывая лицо, услышала где-то на огороде неясную возню и отрывистое человеческое дыхание. Неподалеку от бани, возле навозной кучи металась черная тень. Можно было подойти ближе и удостовериться, но мать Мелитина побоялась вспугнуть человека, делающего в своей жизни первый шаг. Вспугни — упадет и больше не встанет.

— Возлюби его, Господи, — попросила она. — Меня ослепи — ему глаза открой.

И только сказала так — ослепла на миг, качнулась, ища руками опору.

Почудилось ей, будто в это время высоко над головой всхлопнули легкие птичьи крылышки и унеслись в бездонное небо. Когда же прозрела она, то увидела, как черный человек бежит прочь с огорода, и сквозь шорох подошв и хруст ледка услышала неумелый, сдавленный плач.

— Благодарю Тебя, Всемилостивый! — трижды до земли поклонилась мать Мелитина, засмеялась и пошла в дом, словно там свадьбу играли, а не мертвец лежал.

Она попроведала Прошку Греха — тот спал в горнице, на хозяйской перине, — и встала трудиться.

Бородатый странник лежал в своем углу, свернувшись в клубок, однако стоило матери Мелитине произнести слово из Псалтири, как тотчас же он встрепенулся и больше не смыкал глаз. Иногда лицо его становилось задумчивым, будто он мучительно силился что-то вспомнить, но никак не мог, и тогда он мрачнел и словно бы отрешался от всего, пока неведомая, терзавшая его мысль вновь не подкатывала, как ночная изжога.

К рассвету мать Мелитина закончила отпевание, помолилась на хозяйские иконы и хотела уж было Прошку будить да идти своей дорогой, но тут приблизился к ней странник, разлепил ссохшиеся губы и попросил смиренно:

— Отпой и меня, матушка.

— Да как же отпою, коль ты живой еще? — спросила мать Мелитина.

— А живых не отпевают? — лицо его стало жалобным и несчастным.

— Неужто ты не знаешь, батюшка?

— Не знаю, — задумчиво проронил он. — Не помню…

Она бы и еще поговорила с ним, может, и о сыне бы расспросила, однако тут подружки хозяйкины увели ее завтракать в соседний дом.

А там затараторили, заголосили и в ноги повалились:

— Матушка! Горе нам, горе! Внуки некрещеными остаются, как басурмане живут. Не откажи, окрести внучат-то! Уж мы тебе и мануфактуры на новую рясу дадим — эта вон как поизносилась! — и ботинки новые справим. И тятеньке твоему справим… Не откажи!

Прошка послушал-послушал старушечий ор и велел крестить ребятишек.

— Чего, чего ломаешься? — напирал он. — Раз ботинки сулят — трудись.