Хроника гнусных времен

Бумага была пожелтевшей, картинки выцветшими, а арабские буквы жирными, черными и казались нарисованными совсем недавно.

– Боже мой, – тоненько проговорила Света.

– Подписи под рисунками – никакой не текст. – Кирилл разложил листы в два ряда. В верхнем ряду были чудесная птица и ханский трон, а в нижнем – вверх ногами – купальщица и паук. В ухо ему сопел очухавшийся Владик, и Кирилл оттолкнул его. – Видите? Если положить их так, получается, что каждая строчка – это сторона четырехугольника. Четырехугольник и есть дом.

– Как просто, – пробормотала Муся, не отрывая взгляд от красной вязи, – как все просто…

– Да, – согласился Кирилл, – просто. Она владела собой совершенно. Бледные щеки чуть порозовели, она глубоко вздохнула и сказала холодно:

– Все. Спасибо за внимание. Больше мне здесь делать нечего.

– Гриш, дай мне сигарету, – попросил Кирилл.

– Как – нечего? – Дмитрий Павлович поднялся из-за стола, глаза у него засверкали и сузились, как у тети Александры, – что значит – нечего?! Мы что же? Так ее и отпустим после всего, что она… наделала?!

Муся на него даже не взглянула.

– Отпустим, – сказал Кирилл, прикурил и сморщился, дешевый крепкий табак обжег небо, слюна стала горькой, – конечно, отпустим. Все, что я рассказал, – никакие не доказательства, Дмитрий Павлович.

– Как – не доказательства? – опешил Настин отец. – Почему не доказательства?

– Разрешите, я пройду, – проговорила Муся.

– Это для нас с вами доказательства, – сказал Кирилл, затягиваясь, – а не для… – он поискал слова, – правоохранительных органов. Никто не станет затевать дело из-за смерти пожилой женщины в ванне. Сергей жив. Если, конечно, вы будете настаивать, заплатите кому-нибудь, дело заведут, Агриппину Тихоновну откопают, проведут экспертизу или что там обычно проводят в таких случаях.

– Да, – сказала Муся, – жаль, что я не успела. Если бы Настя вас не привезла, все получилось бы.

– Получилось бы, – согласился Кирилл. Не торопясь, Муся пошла к крыльцу, и Света крикнула:

– Мама, она уходит!

– Пусть уходит, – процедила сквозь зубы Нина Павловна, – все равно уже ничего не изменишь.