Флеш Рояль. Соната для Бетховена

Макс с удовольствием бы тоже улегся, обняв живот и уложив голову на колени своей девочке, но она слишком неловко себя чувствовала при таких откровенных нежничаниях, так что по-настоящему вдвоем они оставались только за дверью спальни. И тут Макс уже готов был терпеть даже Блохастика, его как раз Дина не стеснялась.

Все свободное время Максим проводил с ней, точнее с ними, он давно уже вел себя так, словно их уже трое, они гуляли, ели, спали, смотрели телевизор, и Максим сам удивлялся, как он раньше мог выдерживать ночной ритм жизни — спать ложился под утро, а просыпался не раньше полудня.

Сейчас он если и не спал, то просто смотрел, как спит его семья — два в одном, как он их называл, а Динка сердилась и дулась."

"Все, что было связано с родами, Макс вспоминал как один сплошной кошмар. Плосков предлагал ему надраться до беспамятства, а прийти в себя, когда уже все закончится, но Максим и в мыслях этого не допускал. Бросить Дину одну? Да и отстраивать роддом дело довольно хлопотное.

В родзал его не пустили, но в коридоре он находиться мог, и только уши закрывал, слыша стоны и крики, от которых у него леденела кровь.

Роды были тяжелыми, и Максим готов был целовать ноги Ледневу за того профессора, которого он разбудил среди ночи и пригнал в роддом. Профессор ругался и отчитывал кого-то, кажется, заведущую отделением, Максим разобрал только несколько фраз, среди которых несколько раз повторялось «почему не кесарили». На вопрос Макса он лишь отрывисто бросил:

— Будем надеяться на лучшее.

Этого было достаточно, чтобы Максим оцепенел и вообще перестал воспринимать реальность.

Он стрельнул у кого-то сигареты и курил на улице, спрятавшись за крыльцом, как школьник. Лучше бы он остался у входа, тогда не услышал бы тот разговор между двумя то ли санитарками, то ли медсестрами, тоже вышедшими покурить.

— Что там за кипеж, не знаешь? Хмельника среди ночи принесло, кого-то из випов привезли?

— Там роды тяжелые, а кто, не знаю. Не откесарили девку сразу, ребенок наверное уже не жилец.

— И что за напасть, только от одного ЧП отошли.

— Да хоть бы она выжила. Смерть роженицы это тебе не ЧП, жарить будут от уборщицы до главврача.

Женщины докурили и ушли, а Максим остался стоять, привалившись к стене, и пытался справиться с распиравшей его изнутри болью. Остаться без Дины, вот так, сейчас, осознать, что больше ее не увидит? Нет, он и думать о таком не смел. И тогда Макс совершил то, за что ему до сих пор было стыдно перед сыном — он его обменял. Предал.