На волнах оригами

Катя повернулась вдруг и поймала его взгляд, направленный на спящую Ниночку.

Матвей улыбнулся девушке, и та несмело улыбнулась в ответ. Характер ее был не в пример лучше, чем у ее подружки. Но если бы Ниночка Журавль обладала ангельским нравом, стала бы она той, к которой так необъяснимо влекло Матвея?

Вряд ли.

* * *Полет в самолете казался мне бесконечно длинным лишь в начале путешествия. Однако оказалось, что это была прекрасная возможность побыть наедине с собой, сидя у иллюминатора, за которым стелилась тьма, откинувшись на удобную спинку кресла и погрузившись с головой в мир моего Антона.

Да, музыка была его миром, и именно в небе, где-то на середине пути, мне пришло вдруг в голову, что Антона до конца можно понять лишь через призму его творчества. И дело не в том, нравится ли оно мне или нет – это лишь форма, дело в его содержании.

Его голос в наушниках заставлял закрывать глаза, уходя в состояние полусна, и видеть Антона внутренним взором. Он играл на гитаре, сидя на парапете крыши высотки в летний холодный, но солнечный день и отчего-то походил на того самого Тропинина, моего одногруппника – в клетчатой расстегнутой рубашке, под которой виднелась простая темная майка, в очках, с русыми волосами, растрепанными ветром.

Высоты Антон не боялся и улыбался изредка, поднимая взгляд к слепящему небу.

Этот то ли сон, то ли фантазия завладела моим сознанием настолько, что я не чувствовала времени полета и в конце концов все же уснула – за час до прибытия в аэропорт.

Во сне Антон продолжал играть, и мелодия казалась самой прекрасной из тех, что я слышала в своей жизни – только слов песни я теперь не понимала. В какой-то момент он замолчал и отложил гитару, хотя музыка продолжала звучать.

Антон со странным выражением лица стоял на самом краю крыши – его кеды на треть выступали за парапет. Он раскинул руки, как крылья, и поднял голову вверх – чтобы не видеть далекие улочки, площадь, дорогу-нить, и солнце затопило его глаза.

– Антон! – попыталась позвать я его, но мой голос был тих и слаб.