Фредерика

— Ну что ж, должна сказать, что это еще хуже! — заявила остролицая дама, — Приводить диких иностранных собак на прогулку в парк! К тому же контрабандную! Так вот, милорд, я крайне не одобряю такие поступки и обязана сообщить в таможню!

— Боюсь, что ее там просто нет, — извиняющимся тоном ответил он, неторопливо подходя к камину и потянув за шнур звонка, — так же, как и почты. Можете послать человека с поручением, но, боюсь, это очень дорого, и потом, его могут там просто убить. Даже не знаю, что вам посоветовать.

— Я говорю об английской таможне, милорд! — сказала она, сверкая глазами.

— О, это абсолютно лишнее! Я ведь говорил не о том, что контрабандой ввез ее в страну, я просто тайно вывез собаку из Балукистана.

Она сказала дрожащим от возмущения голосом:

— Даже если и так, вы не имеете права выпускать диких собак гулять по парку, и я доложу об этом соответствующим властям, предупреждаю вас, милорд!

— Дорогая мэм, мне нет никакого дела до того, что вы собираетесь выставить себя на посмешище.

Могу добавить, что я вообще не понимаю, какое вам до всего этого дело. Вы сообщили мне, что собака на вас не нападала, чему я охотно верю. Вы также сообщили мне, что явились в мой дом, потому что вам стало ясно, что эти господа — вы обозвали их низкопоклонниками — готовы были разрешить собаке порвать всех гуляющих в парке, чему я не верю! Оказывается, вы просто суетесь не в свое дело! Если бы меня спросили, что я думаю ею поводу этого инцидента, я был бы обязан признать, что эти люди пришли, совершенно законно, сообщить мне о безобразиях моей собаки и потребовать ее усмирить. Но раз они, непонятно почему, пришли с такой навязчивой и не имеющей отношения к делу особой, у которой недостает ни воспитания, ни разума и которая взялась выполнять их обязанности, значит, им самим не под силу изложить мне свою жалобу.

Он бросил взгляд на открытую дверь, где стоял Уикен с каменным лицом.

— Будь добр, проводи даму! — сказал он. — И пригласи ко мне мистера Тревора!

Эта блестящая речь, которую Фредерика выслушала с трепетом, а служители парка — с одобрением, заставила остролицую даму возмущенно закудахтать.

Никогда, за всю жизнь, ее так не оскорбляли, попыталась она внушить его светлости. Но лорд, потеряв к ней всякий интерес, уже открывал свою табакерку, а Уикен, прерывая ее невнятное бормотание, сказал голосом, лишенным какого бы то ни было чувства:

— Прошу, мадам.

Остролицая лама покинула комнату с красными пятнами на щеках.