Жестокие игры в любовь

Но, конечно же, о том, чтобы уснуть, можно было даже не мечтать.

Лёжа в темноте и неотрывно глядя в потолок, он раз за разом прокручивал в памяти тот эпизод, терзая себя ещё больше.

Это был отчим… всего лишь отчим… С чего он вообще решил, что он её любовник? Ах да, взгляд…

Может, отчим и не смотрел на неё так? Может, это он, тупой, ревнивый придурок, увидел то, чего нет? Можно было тысячу раз спорить и утверждать, что никого он не ревновал, но самого себя до бесконечности обманывать невозможно. Это была ревность, самая настоящая, жгучая, едкая, разрушительная.

Никогда в жизни он не испытывал ничего подобного. Даже и не подозревал, что можно вот так сходить с ума на пустом практически месте. Он и сошёл…

Мало того, что подумал про неё мерзость, так ещё и поделился… Если бы он тогда не распустил язык, не сказал Жоржику про «другого», ничего бы не было. Во всяком случае такие гадости уж точно никто про неё не говорил.

Подробностей он не знал, но мог себе вообразить. Особенно если за дело взялась Соня.

Он прекрасно помнил, как с её подачи когда-то высмеивали Веру Тихонову. До слёз её доводили, опять же из-за него. Тупость, конечно, сейчас он это понимал, но тогда ничего лучше не придумал, как начать с Верой встречаться, хотя кроме дружеской симпатии ничего не испытывал.

Ну а тут всё ещё хуже в разы, гаже, грязнее. Как Мика это терпела — даже представить было невыносимо.

И самое ужасное, что начал это он. Своим идиотским предположением нажал на спусковой крючок и открыл травлю той, кого меньше всего на свете хотел бы обидеть.

И как с этим жить — он не знал. Как свыкнуться с этой мыслью, которая засела в мозгу ржавым гвоздем.

А ещё остро, до ломоты, хотелось увидеть её. Мику."

"На него и прежде, случалось, накатывала тоска, особенно в выходные или на каникулах. Но как-то более-менее удавалось отгонять эти мысли, забивать голову какой-нибудь ерундой и не зацикливаться.

Теперь же было ясно — тоска его не отпустит. Будет сжигать изнутри, выедать клетку за клеткой.

И чем явственнее он осознавал, что вот сейчас точно всё, конец, бесповоротно, ни единого шанса больше не осталось — тем отчаяннее хотелось даже не быть с ней, а просто иногда видеться, общаться, как вот Ивлев.

Но ничего этого не будет. Она не простит его. Никогда. Если уж он сам себя не простит, то она — тем более.

В дверь осторожно постучали, и в комнату вошла мама.

— Женя, ты спишь? — спросила шёпотом.

— Нет.

— К тебе пришла Соня.