Все, что мы когда-то любили

И знаешь, Марек, у тебя замечательный слог!» Она радовалась его приключениям, смеялась над шутками и смешными рассказами, она оставалась верной себе – ни зависти, ни злости. Одна радость и полный восторг.

– Мне кажется, тебе хочется остаться там, в кибуце, вместе с Йоськой, – как-то сказала она и, почувствовав его растерянность, добавила: – А что, это прекрасная мысль. Физический труд на свежем воздухе среди молодежи и энтузиастов! Это же счастье, Марек, и я поддерживаю тебя!

Ошарашенный, он молчал. В ее благородстве сомнений не было.

– Остаться? – пробормотал он. – Ну я не знаю…

– Но это же не тюрьма, Марек, дело-то добровольное. Попробуй! А вдруг? Это же здорово – сама идея прекрасна, а уж воплощение…

– Ты так считаешь? – промямлил он. – Нет, я правда не знаю… Да и потом, сюда не всех принимают. Знаешь, какой конкурс, чтобы попасть в хороший кибуц?

Она рассмеялась:

– Ну за тебя я спокойна. Ты молодой и физически крепкий. Да и Йоська за тебя похлопочет.

В общем, так все и вышло. Он подал заявку, и его приняли. Молодой, физически крепкий – все правильно, Анна оказалась права. К тому же рекомендация друга, она много значила.

Марек получил комнату, и началась новая трудовая, нелегкая, но прекрасная жизнь.

В кибуце он прожил три года. А потом захотелось на волю. Он устал от коммуны, от собраний, совместных решений, голосований, криков и споров, от поднятых рук. От сельских пейзажей, не отмывающихся от машинного масла рук, сапог и спецовок, от запаха навоза, от коллективной столовской еды.

Ему захотелось уединения, отдельного жилья, своего, личного.

Там, в кибуце, у него была девушка, англичанка Лиз – худая, рыжеватая, вся в веснушках, чем-то неуловимо похожая на Анну. Она была славной, эта Лиз. Слишком горячей в спорах, слишком активной, но нежной и милой в постели. Когда он сказал ей, что хочет уехать, Лиз не удерживала его, не уговаривала остаться.

– Как тебе везет с женщинами! – смеялся друг детства Йося.

Ему и вправду везло. Он по-прежнему тесно общался с Анной. И, разумеется, знал, что она ухаживает за его матерью, и знал, что похоронила свою. Знал, что Анна устроилась на работу в цветочный магазин на соседней улице и что она счастлива – это было ее. Знал – вернее догадывался, – что у нее никого нет и она по-прежнему одинока.

Он скучал по ней, но ехать в Краков боялся. Боялся посмотреть ей в глаза.

Трус.