Все, что мы когда-то любили

Журавлева усадили на свободное место в конце стола и тут же принялись угощать, подкладывать в тарелку и наливать спиртное.

Он вспомнил Тамин наказ: «Не отказывайся, отказываться нельзя, просто подноси ко рту, а потом можешь тихонько, не дай бог, кто заметит, вылить под стол!» «Манипуляции, однако», – усмехнулся Журавлев, но последовал совету.

Вдруг музыка оборвалась, и все обернулись. Из дома вышли молодые. Жених, низкорослый и кривоногий, лысоватый, пузатый и красномордый, с мелкими, наглыми, свинячьими глазками, со сверкающими золотыми коронками и крупным перстнем на пухлой руке, в белой шелковой, распахнутой на брюхе рубахе, нагло ухмыляясь, держал за руку суженую.

И тут у Журавлева перехватило дыхание.

Как же она была хороша! Ему довелось видеть немало красивых женщин. Но здесь… Он растерялся. Обомлел. Застыл, как жена Лота. Ее красота обескураживала, парализовывала, смущала и тревожила. Среднего роста, с узкой, как у кувшина, талией, длинной, беззащитной шеей, высокой грудью, утянутой в белые кружева.

Темные, с медным отливом волосы были собраны в косу толщиной с руку, перекинутую через узкое, изящное плечо.

Настоящая восточная принцесса.

Приветственно помахав гостям, жених принялся обходить приятелей и с каждым поднял стакан. Беспомощно оглядывалась растерянная невеста – в ее прекрасных глазах закипали слезы.

У Журавлева сжалось сердце.

Бедная девочка! Вся дрожит. Она и это мурло – как такое возможно?

Наконец какая-то женщина усадила невесту и что-то зашептала ей на ухо. Не поднимая глаз, та кивала.

А пошатывающийся женишок продолжал мотаться между гостями. За стол, не без усилий, его усадил отец, тот самый суровый начальник полиции. Похожи они были как две капли воды, только золота во рту у папаши было побольше, да пузо побольше, и наглости тоже через край. Как же, хозяин жизни! Всех может купить, припугнуть или прижать. В общем, моя полиция меня бережет.

Есть расхотелось.