Все, что мы когда-то любили

И поставили маму. За этим столом она ведь всю жизнь, понимаешь? Всю жизнь здесь проработала, здесь же всегда с соседками кофе пила, здесь же болтали, плакали, сплетничали.

– Ты любила ее, – поинтересовался Журавлев, – свою свекровь?

Тамрико удивилась:

– Конечно, любила! Как не любить? Невредная она была, меня жалела. Как мой дурак выпьет, она его в сарай гнала. У меня не получалось, а у нее получалось! Как даст граблями или лопатой! – Тамрико засмеялась. – Я, здоровая кобыла, не могла, а ее, маленькую, худенькую, все боялись, и муж, свекор.

И Ванька, Вано, старший брат моего мужа, и мой дурак Жорка. А я не боялась. Я ее жалела – такое горе пережила, дочку похоронила. Нет, она ко мне хорошо относилась. Все Тама, Тама, – вздыхая, вспоминала Тамара, – жизни учила. И всему остальному. Сыну на меня не наговаривала. Детей моих обожала и помогала растить. Жорку ругала Все говорила: как тебе с Тамой повезло, а ты не ценишь! Умная была женщина. – Вспоминая, Тамрико задумалась.  – Свекор мой, дядя Иракли, тот еще был ходок. По молодости шлялся, ну чистый котяра. Она все знала и молчала – куда деваться? Во-первых, трое детей, тогда еще Мананочка была жива. А, во‐вторых, позор. Развод – это позор, Игорек! Это не то что сейчас: свелись – развелись, никто и не заметил. А тогда, да в селе! Вот она и молчала. А однажды к ней заявилась девица. Из поселка приехала. Беременная я, говорит, от вашего мужа.

А моя? Вместо того чтобы гнать ее со двора, запела: «Ой, милая! Да ты проходи, проходи! Ты ж мне небесами послана! Ты же спасение мое!»

Девица, конечно, в шоке.

Ну, думает, повезло: жена-то у моего чокнутая, значит, Иракли быстрее сбежит.

А мама усаживает ее за стол, кофе несет, сладости и продолжает: «Спасительница ты моя! Как хорошо, что пришла! Прямо Господь тебя мне послал, дорогая!» В общем, чуть ли не в губы ее целует. А та вся прям съежилась, сморщилась, перепуганная сидит, а ведь зашла смелая, грудью калитку открыла.

Ну а моя, – Тамрико рассмеялась, – спектакль свой дальше играет: «Болезнь у меня тяжелая, деточка. Неизлечимая. Жить мне осталось три месяца. Но я же мать, не о себе, горемычной, думаю, а о детках! А их у меня трое, ты знаешь! Вано, Жора и Мананочка. И что с ними будет, когда я уйду? Куда их девать? И как бедный Иракли? Одному ему не справиться, мужчина. В детский дом он их не отдаст. Значит, родственники разберут.