Дива

Когда же они проводи­ли товарищеские встречи на песчаном или травянистом ринге, то отец уже не давал ему пощады, как в отроче­стве, — боксировал как с равным и свирепел при этом, если Игорь не сдавался. Ещё хуже, если пропускал удары и ли уходил в нокдаун. Форма на нём износилась, потуск­нела, исчезли стрелки на брюках, сапоги больше не цо- кили и ссохлись, стали кургузыми затёртые капитанские погоны. Всё военное он надевал теперь, только приходя МП службу, а так стал ездить в гражданском и ещё оправ­дывался: мол, у населения негативное отношение к лю­дям в форме.

"А Зарубин-младший тем временем пережил все дет­ские страхи, заканчивал школу и стоял перед выбором, куда пойти. Вологда славилась в то время обилием ла­герей и вологодским маслом, поэтому путей было два: первый лёгкий, в ненавистное конвойное училище, куда сыновей работников брали с охотой, и второй — в нена­вистный Молочный институт, куда был солидный конкурс из-за факультета механики.

Всё решилось само собой, когда однажды сидели у ко­стра на берегу и отец спросил о планах.

— Вологодский конвой шутить не любит, — сказал Игорь, чтобы отвязаться от родителя и не выдавать за­мыслов о побеге.

Некогда гордившийся своей службой, отец вдруг зая­вил, что эта дурацкая фраза — признак тупости, безмоз­глости и азиатской дикости, чего следует стыдиться. И что заключённые не скот, не звери, а тоже люди, и иногда по­рядочнее и честнее, чем те, кто живёт на свободе. Новая жена у него была филологом и сильно на него действова­ла, заставляя читать книги даже по философии.