Дива

— это же сливки!

— Потрясающе! — воскликнул целитель. — Нам пре­поднесли сливки с Млечного Пути. Вкуси же их, Данила!

Он всегда говорил так выспренно и поэтично, если даже речь шла о чем-либо земном и обыденном. Шлопак был романтической и возвышенной натурой, чего как раз не хватало Боруте.

— Как бы вреда не было, — усомнился он. — С не­привычки...

Предупредить товарища хотел, однако вдохновлён­ный целитель заговорил уже афоризмами:

— Знания приносят печаль, но не вред!

Данила выпил остатки, всего-то со стакан, и тут почу­ял зуд во лбу чуть выше переносицы — такой же стойкий, навязчивый, как на копчике, прежде чем хвосту отра­сти.

Руки теперь были свободны, он почесал, испытывая удовольствие, но через несколько минут ощутил в этом месте напряжение, будто чем-то тупым давят изнутри черепной коробки. И когда петухи на соседнем острове наорались и смолкли, у Боруты на лбу выросла крупная, розовая шишка...

4

И вот королю с принцессой была обещана охота в этот сезон на самом высоком уровне, а на Пижме леший ходит! Это же международный скандал, если вместо медведя к Его Величеству выпрет див или дива! Мало ли что лешачьему отродью в голову взбредёт, оно же не понимает ни чинов, ни титулов.

Лад­но Эдика приласкать: литовского иностранца все бабы целуют, а если принцессу чмокнет? Ещё хуже — короля так же, взасос?!"

"В общем, губернатор озадачил Недоеденного вытра­вить эту тварь из пижменского края и сам озадачился, подключил свои столичные связи, и вот теперь из Мо­сквы должна приехать целая бригада специалистов по ра­боте со снежным человеком.

То есть учёных людей, кото­рые будто бы умеют с ними обращаться. Но это вряд ли поможет, потому как в местных лесах бродит самый на­стоящий див, а не обезьяна, дикарь какой-нибудь или снежный человек. Туземцы, кто договаривался и при­манил сюда лешего, кто знает его повадки и нрав, по­могать не станут, а самим учёным не сладить, будь они хоть академиками. Костыль в этом убедился: неугомон­ный, он на следующий день после охоты с губернатором велел егерям поправить лабаз, вечером на него засел, и в сумерках леший опять явился. Только на корточках по овсу не ползал и горох уже не жрал; подошёл в откры­тую с опушки леса и снёс крышу с засидки. Охотовед пы­тался взять его на мушку и выстрелить, но вдруг оторопь взяла и тяжесть разлилась по всему телу, будто в мышцы воды закачали. Ладно, пожёванная левая рука, но и пра­вая стала непослушной, замедленной, сигналы от голо­вы не принимала.