Яков. Воспоминания (СИ)

— Не то, чтобы подозреваю, — сказал я, — прямых указаний пока против него нет, но по долгу службы хотел Вас предупредить не использовать его услуги, пока все не выяснится.

— Благодарю, — вежливо улыбнулась мне Мария Тимофеевна.

— Честь имею.

И я удалился, желая оказаться как можно дальше и от этого дома, и от конкретного окна в гостиную. Я так и не понял, согласилась ли Мария Тимофеевна с моим предостережением или с благодарностью отвергла. Но в любом случае, сделать что-либо еще было не в моих силах.

Остается надеяться, что Мария Миронова расскажет о моем предостережении мужу, а уж адвокат Миронов, будучи человеком профессионально осторожным, прислушается к моим словам просто на всякий случай.

Той же ночью мне принесли записку от доктора Милца, который просил меня прибыть в дом Терентьева как можно скорее. Когда я приехал, Никита Терентьев бредил, и даже мне, непрофессионалу, было ясно, что долго он не протянет.

— Есть способ привести его в чувство? — спросил я доктора.

— Я как раз пытаюсь сделать укол морфия, — ответил тот.

Терентьев выгибался дугой, задыхаясь, на посиневших губах выступила пена. Какая страшная, мучительная смерть!

— Никита Савельич, — позвал я его, наклонившись.

Он не отзывался, хотя после укола вроде бы затих.

— Больше мне помочь нечем, — вздохнул доктор Милц.

Внезапно Терентьев открыл глаза.

— Вас отравили? — спросил я его.

— Да! — прохрипел Терентьев.

— Кто? Потоцкая?

— Да!

— А батюшку Вашего?

— Она уговорила! — задыхаясь, проговорил Терентьев.

— Я согласился…

— Шумскому Вы про нее рассказали?

— Бесы! — вцепившись в мой рукав, прохрипел он. — Бесы! Нет!!!

От судороги тело его выгнулось дугой, вновь выступила пена на губах. И вдруг он внезапно обмяк. Доктор приложил пальцы к сонной артерии, взглянул на меня:

— Он мертв.

Я отошел от постели Терентьева, все еще потрясенный кошмарной мучительностью его смерти. Что за яд делает такое с человеком? Кем надо быть, чтобы убивать вот так?! И существует ли противоядие?"

"Утром следующего дня в управление неожиданно пришел Федор, тот самый дворник из дома Ивановой-Сокольской, с которым я разговаривал после беседы с господином Курносовым, и который потом составил мне список всех, бывавших в доме.

Он прижимал картуз к груди и был весьма взволнован. Видно, пришел ко мне от отчаяния, не зная, к кому обратиться, а я был, наверное, единственным знакомым ему высоким чином, с которым он вообще разговаривал когда-либо.