Яков. Воспоминания (СИ)

— Жизнь при дворе так вредна для здоровья?

— Истощает нервы, — сделала она вид, что не заметила сарказма в моем голосе. — А ты не пил местные воды?

— Да нет, как-то пока в голову не приходило, — усмехнулся я в ответ.

— Напрасно! Их целебные свойства известны по всей России.

Нина Аркадьевна почувствовала, что я собираюсь окончить разговор, и как бы случайно встала так, чтобы преградить мне путь к двери.

— Ну что ж, отдыхайте, не буду задерживать, — вежливо поклонился я ей. — Позвольте откланяться?

— Ну, к чему этот официальный тон! — она заглянула мне в глаза.

— Мы же теперь соседи. Город маленький. Давай будем дружить.

М-да… Сплошные друзья и соседи.

— Удивительно, но сегодня я уже слышал эти слова, — чуть усмехнулся я ситуации. — Всего доброго.

— По чашечке кофе? — попыталась она меня задержать.

— Спасибо, дела, — ответил я, уже не скрывая резкости.

— До скорого! — донеслось мне вслед.

Ну, уж если только это будет зависеть от меня, скоро мы не увидимся.

Для беседы с Егором Фоминым я пригласил доктора Милца.

Он хоть и напомнил мне, что душевные болезни не являются его профилем, тем не менее согласился охотно. Видно было, что ему чрезвычайно любопытно увидеть подобный феномен.

Егор, приведенный Коробейниковым в управление в сопровождении матери и отца, оказался веснушчатым рыжим пацаном лет четырнадцати. Но сейчас на мальчика своего возраста он походил менее всего. Так получилось, что мне повезло увидеть то, что его родители называли «приступом», то есть Егора, считающего себя Епифановым.

И должен сказать, что было ли это притворство или душевная болезнь, но мне и вправду порой казалось, что я разговариваю не с мальчиком, а со взрослым, пожившим мужчиной. Даже жесты, повадки его были не подростка, а взрослого.

— Да, припоминаю, — солидно произнес он, крутя в пальцах переданную мною медальку, — я получил ее от комитета дам-благотворительниц. Я снял помещение для вечера в пользу сирот. И взял на себя кое-какие мелкие расходы.

В сущности, пустяки, не о чем говорить.

Странно было слышать интонации и слова взрослого солидного человека, произнесенные ломающимся голосом подростка.

Доктор тоже наблюдал за поведением Егора с крайним интересом.

— Да замолчи ты, шут гороховый! — подхватился с криком со стула отец мальчика. И обратился к нам просительно: — Господа, это болезнь его говорит, это не он сам.

— По крайней мере, он неплохо вжился в роль, — сказал я, задумчиво глядя на Егора.