Яков. Воспоминания (СИ)

А на крышах и деревьях вовсю чирикали ликующие воробьи. Все, устав от долгих метелей, спешили порадоваться наступающей весне.

Не то чтобы я вовсе не замечал происходящих в природе перемен, но меня в последние недели радовала только работа. Каждое новое дело я встречал как долгожданный подарок и набрасывался на него, как голодный на кусок хлеба. Если же дел не было, я их находил, вытаскивал из архива или занимал свою голову иным способом, работая по двадцать часов в сутки, лишь бы не оставалось сил на то, чтобы думать и чувствовать.

Я загонял своих подчиненных, и только Коробейников решался общаться со мной без страха. Впрочем, и с ним я говорил лишь о делах, пресекая все его попытки вызвать меня на откровенность.

Причина такого моего поведения была проста и, увы, осознаваема мною во всей полноте. Меня сжигал стыд.

После моего последнего разговора с Анной Викторовной, я вернулся домой и проспал почти сутки. А когда я проснулся… Честное слово, никогда мои ощущения не были так близки к желанию застрелиться от стыда.

Я чувствовал себя последним мерзавцем и редкостным идиотом в придачу. Разумеется, я понимал, что мой срыв в тот день был вызван чудовищным нервным напряжением и переутомлением, которые я испытал во время дела Ферзя. Голова у меня тогда не работала, видимо, вовсе, зато эмоции бушевали с необычайной силой, в кои-то веки вырвавшись из-под власти контролировавшего их разума. Думаю, назвать меня тогда вменяемым не смог бы даже Коробейников, всегда и во всем принимавший мою сторону.

Но все это лишь объясняло причины моего поведения. Но, разумеется, оправданием служить не могло. Что я наделал? Что я наговорил! Я обидел и оскорбил, оттолкнул и изломал все самое чистое и светлое, что было в моей жизни. Как я мог сказать ей такое? И, что, пожалуй, еще страшнее, как я мог так о ней думать? Мысли о том, что в момент помутнения рассудка я счел искреннюю заботу и желание помочь грязной манипуляцией, посмел сравнить свет с тьмой, терзали меня непрерывно.

И именно они были причиной того, что я не полетел на следующий же день в дом Мироновых с визитом и извинениями.

Не скрою, порыв такой был. Да что там порыв! Непрерывное желание испросить, вымолить прощение, преследовало меня, и именно его я и гасил, окунувшись в работу с головой. Потому что знал, что, если я приду, Анна Викторовна простит меня. Как прощала мне много раз и грубость мою, и скепсис, и вечные насмешки. Только вот я не достоин оказался такого милосердия.