Яков. Воспоминания (СИ)

Не знаю, где она сейчас, но теперь ясно, где она была все это время после смерти отца. Десять лет! Как могло случиться, что тогда, десять лет назад, никто не озаботился судьбой пропавшей маленькой девочки? Теперь я мог представить себе, кто, как и почему убил госпожу Курочкину. Правда, доказательств у меня по-прежнему не было, но я и не собирался их искать. Как бы это ни прозвучало в устах полицейского, тот, кто убил Курочкину, имел на это право.

А днем позже поиск доказательств стал неактуален. Пришло распоряжение из Петербурга, дело Курочкиной у нас забрали и засекретили.

На следующий день, подготовив и отправив все бумаги, я решил навестить Анну Викторовну. С той самой ночи, как я передал ее родителям, я ничего не слышал о ней и сильно беспокоился. Кроме того, у меня был для Анны подарок. Немного странный подарок, но я был уверен, он ее порадует.

В доме Мироновых меня встретила Мария Тимофеевна, полная решимости не допустить моего общения с дочерью.

— К ней еще нельзя! — сказала она мне непререкаемым тоном, когда я попросил разрешения увидеться с Анной Викторовной.

— Я сожалею о случившемся, — сказал я Марии Тимофевне, — и приношу Вам свои извинения.

— Вы всегда сожалеете, — ответила она мне, — и всегда втягиваете ее в свои сомнительные авантюры.

Несмотря на то, что я всей душой понимал материнское беспокойство Марии Тимофеевны, явная несправедливость этого обвинения заставила меня ответить.

— Позвольте заметить, я не занимаюсь авантюрами, — сказал я с возможной твердостью.

— Мам, ну пропустите уже Якова Платоныча! — послышался голос Анна Викторовны, доносящийся из столовой.

Судя по всему, она слышала каждое наше слово и, понимая, что коса нашла на камень, пришла мне на помощь.

Мария Тимофеевна взглянула на дверь столовой, потом на меня и, понимая, видимо, что осталась в меньшинстве, церемонно повела рукой:

— Прошу Вас, Яков Платоныч!

Я прошел в столовую.

— Как Вы себя чувствуете? — спросил я, успокаивая ее улыбкой.

— Хорошо, — ответила Анна Викторовна, потупив взгляд.

Уголки ее губ чуть дрогнули в сдерживаемой улыбке. Она поняла, что я не сержусь на нее, и это ее порадовало.