Яков. Воспоминания (СИ)

Остановилась напротив Григорьева на мгновение, вгляделась. Снова сделала несколько шагов. Снова остановилась. И вдруг, как подкошенная, рухнула на пол.

— Анна Викторовна!

Мы с Коробейниковым бросились к ней одновременно. Попытались поднять. Но она уже приходила в себя. Вырвалась из наших рук с неожиданной силой.

— Посмотри на меня! — обратилась Анна к Григорьеву. — Ну, посмотри!

Мы смотрели на нее все. Лично я — с нарастающей с каждой минутой тревогой. Лицо у Анны было какое-то… чужое. Вернее, чужими на ее лице были злые, очень злые глаза.

И даже голос стал каким-то другим. Нас с Коробейниковым, окруживших ее с обеих сторон, она как и не видела вовсе. Смотрела только на Григорьева чужими злыми глазами.

— Ну, посмотри же ты на меня! — снова сказала Григорьеву Анна. — Не стесняйся!

И она расхохоталась злым, почти сумасшедшим смехом.

— Думаешь, — продолжала Анна Викторовна, — я за твои поганые три рубля страсть неземную изображать буду?

Она поднялась на ноги, отошла к стене, по-прежнему не отрывая от него глаз:

— А как ты у девки бесстыдной в ногах ползал, а? Ты меня Графиней сделал, а сам, увидев, не узнал даже!

Графиней называли Женю в заведении, вспомнил я.

И наконец-то догадался посмотреть на Григорьева. Он смотрел на Анну с ужасом, будто привидение увидел."

"Да она же его провоцирует! Даже после опознания оставался шанс, что Григорьев упрется, не признает вину. И тогда у меня против него ничего нет! Но если сейчас он сорвется, испугается, то выложит все.

И Анна, видимо, вспомнив первое наше дело и то, как она провоцировала Громову, решила мне помочь. Жаль не предупредила. А я бы позволил? Вряд ли. Вот и она так думала. Теперь главное следить за ним. Потому что, выведенный из равновесия, он может попытаться причинить ей вред. Но я здесь, и я этого не допущу.

Все эти мысли пронеслись в моей голове за доли секунды. А Анна Викторовна тем временем продолжала свой спектакль:

— А я всем, всем расскажу, — кричала она Григорьеву, — как ты мать бил! А однажды до смерти забил! Боишься меня? — снова этот смех.

— Боишься убить?! А в живых еще больше боишься оставить!

И тогда он на нее бросился. Он был в такой ярости, что мы с Коробейниковым вдвоем с большим трудом его удерживали. Он рычал что-то сквозь зубы. С трудом разбиралось: «Убил, и еще раз убью!».

Григорьева удалось успокоить только с помощью дежурного городового. Перестав биться, он разрыдался. Теперь он готов был рассказать все.