Перворожденный

 — Вот только… Корвин, ты когда-нибудь думал о высшей справедливости?

Кажется, Придворный маг опешил.

— О чем? — переспросил, будто ослышался.

— О высшей справедливости, — в голосе наследника появилось раздражение. — Ну, о том, что нам воздастся за тех, кого мы убили?

Старик расхохотался, будто птица закаркала.

— Ну и мысли у тебя перед коронацией, мальчик мой. Короли убирали, убирают и будут убирать тех, кто им мешает. Это закон жизни. Иди и хорошенько выспись, завтра весь Аренор будет следить за тем, как на твою голову возложат корону.

— Ты прав, муки совести ни к чему, — вздохнул принц.

Если бы Нэйт мог, он бы улыбнулся. Значит, сработало. А Верноэль оказался настолько глуп, что не сказал Придворному магу правду о том, почему плохо спал. Принял творящееся с ним за муки совести. Какая уж тут совесть?

— И на всякий случай не ходи без охраны, — добавил Корвин.

— Ты же сказал, все проверили? — забеспокоился принц.

— Проверили, проверили, — подтвердил старик. — Не нервничай, но предосторожности лишними не бывают.

Снова шаги. Громкий голос старика:

— Эй, позвать сюда стражу для сопровождения его высочества! — Шум, возня в коридоре. — И никуда без охраны, — добавил Корвин наследнику. — Лучше перестраховаться.

— И не подумаю, — заверил Верн, а потом ахнул. Громыхнули доспехи подоспевшего стражника.

— Что с тобой? — забеспокоился Придворный маг.

Нэйт готов был поклясться, что пришел именно тот страж, до которого он успел дотронуться тогда в коридоре."

"Если Верноэль признается Корвину, что именно он сейчас увидел, у старика есть все шансы догадаться. И тогда коронации уже не помешать.

Но изначальный расчет оказался верен: принц не хотел, чтобы Придворный маг решил, что у него истерика.

— Голова болит, — огрызнулся принц. — Здесь воняет хуже чем в конюшне.

— Ложись спать пораньше, — посоветовал старик.

А еще лучше — пройдись по замку, чтобы повстречать как можно больше зачарованных слуг…

Принц, Корвин и стражник вышли, а Нэйтан все-таки потерял сознание. Ни о каком умышленном уходе в себя уже не могло идти и речи.