Камень. Книга 2

А то, что спустя непродолжительное время, этот самый Камень подорвался с лёжки как ужаленный, и начал дико озираться? Одни вопросы, и никаких ответов… Хуже всех было девчонкам из «женского батальона», они даже садиться не пытались — болела и кружилась голова, да мучила общая слабость. Одна Вяземская, как выяснилось, чувствовала себя более или менее нормально, и даже приняла командование подразделением на себя. Это тоже сообщили полицейские, пожаловавшись на её крутой нрав при отдаче приказов, когда эти самые полицейские только подъехали к ресторану.

Странно повёл себя и легендарный Пафнутьев, отослав Орлова обратно к ним, и удалившийся в сопровождении только Белобородова и Камня. А потом произошло уже совсем запредельное — сопровождающий Пафнутьева боец внезапно напал на Белобородова, а Камень вломил легенде Канцелярии, и кинулся защищать инструктора, очень хорошо при этом получив сам, но всё же сумел пробить в голову замешкавшемуся «чёрному». От добивания противника Камня отговорил что-то крикнувший Белобородов, но смачный пинок по рёбрам тот всё же получил. Остальные канцелярские видимо тоже на стоянке клювом не щёлкали, и ринулись на выручку своим командирам. Среди «волкодавов» быстро пронеслось «Наших бьют!», и бойцы стали подниматься на ноги, косясь на оружие, сваленное в кучу. Даже девушки заинтересованно уставились в сторону конфликта, схватившись за «Стечкины». Остановил единый порыв жандармов грозный окрик Орлова:

— А ну-ка сели на жопу ровно, господа офицеры! Ничего страшного не случилось!

Никто из господ офицеров на жопу ровно не сел, так и продолжая стоя наблюдать за развитием событий.

А Камень, тем временем, не стушевался, и начал что-то выкрикивать «чёрным», указывая на валяющегося Пафнутьева и своего с трудом поднимающегося противника. Тот, надо отдать должное, тоже, в свою очередь, что-то крикнул своим, и они успокоились. А потом случилось странное — Камень завозился с лежащим Белобородовым, а к ним присоединился давешний противник. Чудны твои дела, Господи!

* * *"

"— Ушиб грудной клетки, Лёшка.

Сильный. Еле дышу. Николаич зарядил-то от души! — воспитатель попытался поглубже вздохнуть. — Ты не злись на него, Лёшка. Он в своём праве. Не должен был я тебя, ни в коем случае, на верную смерть к колдуну отправлять… — он протянул мне руку. — Помоги.

— Лежи уже, Прохор! — к нам подошёл Цесаревич, и со стоном устроился рядом с моим воспитателем. — Лёшка, перед Виталием Борисовичем потом со мной вместе извинишься.