Четвертый брак черной вдовы

 — Неужели эти штучки были надеты на вас все это время, донья? Да вы мастерица хранить тайны! И какая жестокая! Похоронили такую красоту!

— Вы не имеете права, — лепетала Катарина, пока он осматривал ее коллекцию корсетов, чулок и подвязок. Каким-то невероятным образом Хоэль угадал ее недавние страхи. Разве этот шкаф не похож на самый настоящий склеп? И это платье, под которым она похоронила себя?..

— Занятные вещички, — Хоэль выглядел довольным, как сытый кот. — Зачем же вы их сюда запрятали, дорогая донья? Им место вовсе не в шкафу, — и он перевел взгляд на Катарину, словно показывая, где должны находиться золотистый корсаж и красные чулки.

— Вы не скажете Лусии ни слова! — вскинулась Катарина.

— А, вы и от нее скрывались? — Хоэль был обрадован неимоверно. — Что ж, это меняет дело.

— Меняет? — Катарине удалось захлопнуть шкаф, и она прижалась к дверцам спиной, охраняя свое сокровище.

"— Конечно, — Хоэль усмехнулся и потер подбородок, меряя ее взглядом. — Значит, вы не желаете, чтобы донья Пигалица узнала о разноцветных чулочках?

Катарина догадалась, к чему он клонит, и едва не заскрипела зубами.

— Согласен молчать при одном условии, — подтвердил он ее догадку.

— Что вы хотите за молчание?

— Сущую безделицу, — лживо успокоил он ее. — Будете показывать мне, что на вас надето.

— Ни за что! — Катарина подскочила, как ужаленная.

— Почему? Такие красивые вещички на красивой женщине просто нуждаются в показе. Я ваш муж, так что ничего предосудительного — вы показываете, я смотрю. И вам хорошо, и мне приятно.

— Вы грубый, нахальный — начала она.

— Да-да, я именно такой, — перебил он. — И грубый, и нахальный, и неотесанный, но кое-что в хорошеньких женщинах понимаю. Вы скорее язык себе откусите, чем признаетесь, что вовсе не так благопристойны, как пытаетесь казаться, но я вижу вашу милую ложь.

— Что вы себе позволяете!

— Много чего могу позволить.

— Не дождетесь!

Теперь они стояли лицом к лицу, глядя друг другу в глаза. Катарина подумала, что если сейчас Хоэль решит получить то, причитается ему на правах мужа, она не сможет его остановить. Да и захочет ли? Она вся затрепетала, вспомнив фламенко. Фабиан правильно заметил — это был не танец. Это была страсть.